повенчаны, а лишь записаны, как и положено в России, отстояв в очереди, в циркуляры местных жутковатых учреждений по кличке ЗАГС. Где после торжественного акта записи (а в последнее время и надевания колец) жених с невестой и гости запихивались в небольшую комнатку со столом и парой стульев для того, чтобы выпить бутылку шампанского и съесть коробку конфет. Хамоватые фотографы шантажировали молодую пару, выжимая из действа свои прибытки. После войны, говорят, не было и этого: люди просто “сходились” и рожали детей без красивых церковных обрядов, восполняя сожженный, искорчеванный и поломанный людской лес и не особо заботясь о религиозно-нравственной стороне ежедневного бытия. А зря. Может, и в России что-нибудь уже сейчас было бы по-другому? Так или иначе, а многомиллионный народ атеистического государства со всеми его рабочими, академиками, генералами, космонавтами, знаменитыми ткачихами и бомжами был с точки зрения церкви незаконен, но жив. Мучительно жив. Женщина тоже допила чай и осторожно ушла с каким-то новым, робким и радостным чувством надежды. Еремей снял с книжки (это было еще до великого ограбления вкладчиков) свои скудные сбережения и устроил женщину в первый частный роддом, только что появившийся в Мудоеве, где в отдельной палате роженице был создан максимальный, по мудоевским меркам, комфорт с кухонькой, туалетом, душем и даже телевизором — совершенно необходимой при деторождении вещью. Мальчика назвали в честь отца, и через много лет город Мудоев гордился своим новорожденным. В это же утро произошло еще одно радостное событие. Шипелов Герман Анатольевич окончательно отказался от планов, имевших для человечества самые роковые последствия. Дело в том, что Герман Анатольевич был фигурой по масштабам сопоставимой с такими деятелями современности, как Сталин, Гитлер, Мао Цзедун или Брежнев, но в момент рождения в его биографию вкралась какая-то умопомрачительно ничтожная ошибка, направившая весь ход дальнейшей жизни по прямому, ровному, бескровному пути. Даже в армии он не был, отмазавшись в годы войны от фронта различными справками о нездоровье, и вышел на пенсию заслуженным профессором философского факультета местного университета, где всю жизнь читал лекции на тему марксистско-ленинского, а ранее — и сталинского учения. Не будь этой ошибки, похожей на компьютерный вирус, страшно было бы представить, какие чудовищные массы Сталинов, Мао Цзедунов, Чингисханов, Тимуров, Гитлеров, Кортесов кочевали бы сейчас по пустынным, обожженным континентам, ибо в любом народе их нарождается удручающе много, но лифт времен возносит на смотровую площадку Истории лишь немногих из них. Десяток-другой — не более. Остальные же, как вот Герман Анатольевич, заканчивают дни хорошо, успев только в мыслях разразить очередную мировую бойню. Однако маленькие бойни они все же частенько устраивают. Дома, в электричке или в трамвае. При коммунизме — в очередях. Инвалид Лахавеев драться любил. Причем иногда затевал такие сражения с нервным, издерганным населением, что остается удивляться — как жив до сих пор. Недавно вот даже на нары попал, да и менты помяли крепко. Они беспомощных валяют с какой-то особой кровожадностью. А тут были сорваны по вызову в Большой Дом, когда смотрели телевизор, где наши на чемпионате проигрывали дублирующему составу сборной Гренландии по футболу, ну они и оттянулись на Лахавееве с досады. Хотя в этот раз бил не он (как делал это иногда отстегнутой деревянной ногой), а били его. Точнее, бил его. И не кто-нибудь, а фронтовой друг Пузорин Андрей Платонович — председатель ВТЭКа. Ногу Лахавеев потерял не на фронте, а в лагере, после войны, с которой вернулся молодым и красивым старшиной. Чубчик, чубчик кучерявый, из-под него глаз огневой, цыганский, и вся грудь в медалях за взятия и освобождения. Сразу три дамы, изголодавшиеся в лихолетье, взяли его под перекрестный огонь томных и страстных взглядов. От двух он отбился, а от третьей не удалось. Медсестрой она была, а от медсестры как ты отобьешься, если у ней сэкономлено два литра спирта чистого, да на гитаре играет и “Сулико” поет голосом грузинки Церетели? Впрочем, и две первые девушки иногда подшивали воротничок к его суконной гимнастерке, но медсестра, Паней ее звали, как-то зацепилась своей тонкой кошачьей лапкой в сердце фронтовика, и закончилось это почти свадьбой. Почти — потому что за день до свадьбы Лахавеев пошел попить пива в вокзальный ресторан и на радостях собрал вокруг себя с десяток таких же молодых и хмельных от счастья пребывания на этом свете корешей. Ну, тут и пошло: на каком фронте, да сколько ранений, да кого лично, вот как тебя, видел, да сколько гадов перекосил… В общем — слово за слово, членом по столу, Лахавееву кто-то и съездил по распаренной роже. Понятно, и он кому-то. Минут через пять все было, как в ковбойских заграничных фильмах. Какой-то гусь с красными петлицами пистолет вынул наградной, но до стрельбы дело не дошло, огулял его Лахавеев графином по башке, и удивительно — какие крепкие графины выпускала в войну отечественная легкая промышленность, прямо броневые, т.к. гусь в петлицах упал замертво, а графин отскочил от башки и даже не треснул, но, на беду Лахавеева, пострадавший оказался лейтенантом СМЕРШа, и хотя впоследствии выжил, но так, по слухам, и остался полным дураком, помнящим только имя-отчество деда по матери да день рождения Сталина. А нашего героя упаковали менты с военным патрулем, и в ресторан этот он зашел только через восемь лет, но уже не молодым героем, а наоборот — тихим инвалидом, и зашел он не для того, чтобы сесть за столик с крахмальной скатертью и хромированной трофейной посудой, а так — погреться и потолковать кой о чем с швейцаром, тоже инвалидом, Плюевым Яковом Сергеичем. Тут, при ресторане, как-то можно было прокормиться, да и мелкие делишки со скупкой ручных часов или зажигалок и карт с голыми бабами тоже приносили пищевую пользу, а после офицерских загулов всегда можно было рассчитывать на реальный стакашек “Столичной”. Самое удивительное было то, что Паня его дождалась, а еще удивительнее то, что оставалась верна ему все эти восемь лет, не допуская до себя не то что выздоравливающих ветеранов и младший комсостав, но и начальника госпиталя — полковника Плугера Иосифа Васильевича, да только как-то не получилась у нее жизнь с Лахавеевым. Какой-то не такой он стал, и не в деревянной ноге тут дело, а что-то вроде сломали в нем лагерные лихие годки. Услужливым взглядом провожал он холеных штабистов с их ванильно-кремовыми бабами да удачливых послевоенных урок, не глядя бросавших мятые трешки и пятерки едва не в рыло герою-освободителю Будапешта и Праги. Потом вовсе пошел в услужение к одной курве. К Меструевич Ладе Васильевне. Она тут завпроизводством была, да и всем остальным, включая местком, тоже. Любила она в жизни две вещи. Опрокинуть вечером полстакашка чистого медицинского и выйти замуж. До того надрыкалась в этом деле, что мать ее, Веслава Артемьевна, отослала документы в книгу рекордов Гиннесса о том, что она была тещей с 1945 по 1976 год ровно сто восемьдесят пять раз. Но тамошние жулики при этой книжке выслали ей бумагу с отказом, т.к. документально браки были оформлены всего тридцать четыре раза, а в Америке одна баба — Лиза Тейлор — оформила их по всем правилам (включая неустойки при разводе) на шестнадцать раз больше, и никто ее рекорд до сих пор побить не может, даже и в России. Лахавеев для этого дела уже не очень годился, хотя Лада Васильевна, перепробовав в жизни все виды соития, с интересом поглядывала на его деревянную ногу и не позволяла герою опуститься до вылизывания кухонных баков, к чему тот в общем-то попривык в длительной командировке на Северный Урал. Домой она его, конечно, не водила. Там отлеживались, кряхтя и стеная
