с тяжелых похмелий, настоящие боевые видные офицеры. Гвардейцы. Соколы. Отцы семейств и любящие мужья. Лада Всильевна завела этот балаганчик не то чтобы по прямой указке органов, но и не без их молчаливого, но сильного желания. Снимая и надевая галифе разной ширины и качества, герои иной раз делились с ней такими подробностями былых сражений, что ей было искренне жаль их — таких в общем-то еще хвастливых мальчишек, но дружба — дружбой, а служба — службой, или как еще часто говаривал один из ее мужей — врач-патологоанатом: тело — телом, а дело — делом. Попадались в эту паутину и захезанные интеллигентики, которых, для восстановления элементарных функций, приходилось чуток откармливать. Совсем немного. Только для восстановления эрективной позиции. Потому что, приевшись чуть плотнее, интеллигентики хамели, начинали читать Ладе Васильевне разных пастернаков и норовили затащить в музей, закатывая глаза и плеща эрудицией по части каких-то фладранцев-голодранцев и прочих ван-гогенов. Лада Васильевна этого не любила и обижалась. В самый разгар глухариного тока про искусство Лада Васильевна отставляла фужер, отодвигала от ценителя изящного тарелку с колбасой и сыром и спрашивала в упор: “Андрюша! Ты меня за темную держишь, что ли? Шо ты тренькаешь мне про этого придурка? Сам себе ухо отрезал, гад. Если бы он хер себе отпилил пилой двуручной — это бы еще смешно было, а то ухо, шизельник, отхватил. Знаешь что, Андрюша? Давай-ка собирай ты все свои тетрадки на хуй, тут у меня не изба-читальня и не радиоуниверситет миллионов, давай надевай свое пальтецо, перчаточки в подарок, и давай — шевели ножонками так, чтобы догнать и перегнать всех этих детей, бегущих от грозы. Еще раз увижу в ресторане — в борще сварю и пирожков наделаю”. Андрюша исчезал, а Лада Васильевна звонила одному человечку, к которому уже пару лет была очень неравнодушна и которого, несмотря на гигантские усилия, ни разу не могла завалить на себя. Это был Аркадий Кульевич. Помните? Тот, что храм-то в комнате построил? И летал, как стриж? Помните? А с Ладой Васильевной тут такая история вышла. Шла она с боевым офицером под руку из ресторана. Поздно уже было. И офицер — Иванов Иван Юрьевич — комдивизиона в отставке по ранению, перебрал в этот раз сильно. До того сильно, что, начав рассказывать Ладе Васильевне еще в ресторане про маму, сейчас уже нечленораздельно тянул какой-то один, похожий на мычание, звук, изредка прерываемый всхлипом “мама!”. Приняв темные окна похоронной конторы за витрину цветочного магазина, он захотел купить маме цветов, и сколько ни пыталась Лада Васильевна оторвать его от вида пыльных бумажных венков и букетиков, он упрямо тыкал пальцем в грязное стекло и просил “вот этих красненьких на все деньги…”. Бумажник он действительно достал и начал размахивать им, но когда Лада Васильевна освободила свою руку и все остальные части из его объятий, он, шатаясь, постоял несколько секунд, выпучив мутные глаза, а затем бросился зигзагами догонять подругу. Бумажник он хотел положить в карман, но промахнулся, и деньги полетели в лужу — на тротуар. А вслед за пьяненькой парой шел от нечего делать Аркадий Кульевич. Он полюбил гулять в поздние часы по ночному городу, что было, конечно, крайне опасно, но снимало ночную тоску и отвлекало от мыслей о будущем. Аркадий Кульевич поднял бумажник, догнал влюбленных и отдал его Ладе Васильевне, за что она страстно пожала ему руку и пригласила в любой день позавтракать в свой ресторан. Предложение это сразу показалось Аркадию Кульевичу заманчивым, т.к. с финансами ситуация у него все ухудшалась, а побираться он еще как-то все-таки не созрел. Утром он уже объяснял красномордому швейцару Гыбенко, что его пригласила сама завпроизводством и что, несмотря на дикую занятость, он все-таки выбрал минуточку для визита. Гыбенко Остап-оглы недоверчиво осмотрел Аркадия Кульевича с ног до головы, как осматривают клиентов в пошивочном ателье, но все же пошел к телефону и доложил. Он кивнул, вынул трубку из своей чудовищной желтой бороды, повесил ее и, глядя поверх головы, равнодушно кивнул гостю в сторону выхода, добавив, что никакого Аркадия Кульевича Лада Васильевна не знает и никакой работы тут нет. Аркадий Кульевич стал покорно натягивать свою вылинявшую шляпу и направился к дверям, но в это время Лада Васильевна, закончившая инспекцию вложений на кухне, выглянула в фойе из боковых дверей, движимая природным любопытством в отношении сильного пола. Аркадия Кульевича она хоть и не в один момент, но узнала, и неожиданно при свете хрустальных ресторанных люстр он показался ей куда более привлекательным, чем вчера на темной и грязной улице. Дело в том, что внешне Аркадий Кульевич сильно напоминал молодого уркагана Веньку Стоячкина, когда-то дефлорировавшего пятнадцатилетнюю дочку заведующего базой Ладочку Целицелидзе прямо на этой самой базе, на мешках с ячневой крупой, в самом начале военного лихолетья. Ладочка помогала папе по части учета, а юный бандит Венька шманался тут при погрузке-разгрузке. Хороша была Ладочка в свои пятнадцать лет. Чем-то напоминала она свежий початок кукурузы молочно-восковой спелости. У Целицелидзе дочкой она была приемной и на смуглых папу и маму никак не походила, хотя и безумно любила их, не зная ничего об удочерении в возрасте восьми месяцев. После недолгих запираний дело открылось. Мама не придала этому большого значения, а вот папа с истинно кавказской горячностью реагировал на семейный позор. Сначала он решил при помощи сторожа базы Степана Кулика и заведующего холодильным отделением Акакия Цевловича Бризи отделать наглого дефлоратора сосновыми брусками из тарного цеха, чтобы надолго выбить из блажной, в ежик — стрижку, башки любые эротические порывы, но потом, подумав, решил прежде поговорить с Венькой и выставить перед ним ряд условий. Одним из них, но самым непременным, было оформление законного брака и отшив старых корешей. В противном случае незадачливому герою корячилась быстрая отправка в учебные лагеря (благо и годочки уже сходились) и дальнейшая военная жизнь, в которой женщин мало, а крови много. То, что Венька отказался стать зятем такого человека, было шоком для всех, в том числе и для него самого. По какому-то дремучему куражу, по жлобству, конечно, отказался Венька Стоячкин сесть за свадебный, безумно обильный, по военным меркам, стол в качестве жениха. Рядом с такой вишенкой, с таким персиком утренним, с такой булочкой свеженькой, с таким яблочком наливным, что… ох! Ну что тут скажешь? Такой пирожок судьба бросает под стол небес одному из миллиона. Раз в пятилетку. Не чаще. Да еще в разгар борьбы с фашистским зверем на нашей еще пока территории. Отказался гад. Ну, а на нет и суда нет. Точнее, в этом случае как раз есть. До него, правда, доводить не стали, а ровно через день после разговора с Ладочкиным папой Венька стоял в круглой комнате мудоевского военкомата на призывной комиссии. Бессмысленно таращась на плакаты, развешанные по стенам, где в основном бабы в шалях просили защитить, сурово тыкали в него пальцем и проч., Венька то открывал необъятную пасть с коричневыми зубами, то приседал, то становился в позу Ромберга и наконец был признан годным (да еще как годным) для защиты родных рубежей. И через день уже катил в учебку на станцию Титино. Там в вагоне подрался с таким же ахалуем из Читы — Генкой Рванинниковым, и оба были высажены на станции Черусим комендантским патрулем. Венька заполошно орал, грозил всех гадов на ремни порезать, мудилки поотрывать и прочее и наконец врезал по очкам старшему патрульному — лейтенанту Василию Николаевичу Листову, что и определило его жизненный распорядок на последующие десять лет. Интересно, что в Качинском лагере, под Красноярском, он подружился на лесоповале с таким же ухаришкой
