Ричардс всмотрелся в хаотичное месиво клякс и белых пятен. Манжета для измерения кровяного давления охватывала его правую руку. К голове крепились несколько электродов, соединенных с компьютером. По дисплею бежали волнистые линии.
— Две женщины-негритянки. Целуются.
Первую картинку сменила вторая.
— Здесь?
— Спортивный автомобиль. Вроде «ягуар».
— Вы интересуетесь автомобилями с дэ вэ эс?[69]
Ричардс пожал плечами.
— В детстве у меня была коллекция игрушечных автомобилей.
Врач что-то чиркнул, положил перед Ричардсом следующую картинку.
— Больная женщина. Лежит на боку. Тени, падающие на лицо, напоминают тюремную решетку.
— А что здесь?
Ричардс загоготал.
— Похоже на кучу дерьма.
Думал он о враче, бегающем в белом халате под трибунами, заглядывающем девчонкам под юбки и онанирующем, поэтому вновь рассмеялся. Наяву врач спокойно сидел перед ним, все так же гаденько улыбаясь, отчего ему становилось только веселее. Наконец Ричардс выдохся. Икнул и затих.
— Не думаю, что скажете мне…
— Нет, — оборвал его Ричардс. — Не скажу.
— Хорошо, поехали дальше. Образные ассоциации. — Объяснить, о чем речь, он не удосужился. Ричардс понял, что информация о нем уже прошла. Оно и к лучшему — экономится время.
Врач достал из внутреннего кармана секундомер, приготовил шариковую ручку, взглянул на лежащий перед ним лист с написанными на нем словами.
— Врач.
— Ниггер, — отозвался Ричардс.
— Пенис.
— Член.
— Красное.
— Черное.
— Серебро.
— Кинжал.
— Винтовка.
— Убийство.
— Выигрыш.
— Деньги.
— Секс.
— Тест.
— Ударить.
— Наотмашь.
Словесный пинг-понг продолжался. Врач назвал больше пятидесяти слов, прежде чем остановил секундомер и положил ручку.
— Хорошо. — Он положил руки на стол, сцепил пальцы. — У меня последний вопрос, Ричардс. Не могу сказать, что мне под силу отличить ложь от правды, но машину, к которой вы подсоединены, обмануть практически невозможно. Суицидальные мотивы не имеют отношения к вашему решению принять участие в Играх?
— Нет.
— Тогда в чем причина?
— Моя маленькая дочь больна. Ей нужен врач. Лекарства. Больничный уход.
Ручка летала по бумаге.
— Это все?
Ричардсу хотелось ответить, что да (остальное — не их дело), но потом он решил выговориться. Возможно, потому, что врач — вылитый, только постаревший, дебил, которого он знал давным-давно и не пойми почему вспомнил. А может, ему просто хотелось облечь свои эмоции в слова, чтобы всем все стало ясно, в том числе и ему самому.
— Я давно безработный. Хочу снова работать, пусть даже мальчиком для битья в игре, исход которой заведомо известен. Я хочу работать и содержать семью. У меня есть гордость. У вас есть гордость, доктор?
— Гордецам прямая дорога в ад. — Щелчок, шарик ручки упрятался в корпус. — Если вам больше нечего добавить, мистер Ричардс… — Врач встал, давая понять (на то же указывало и обращение по фамилии), что собеседование закончено, независимо от того, хотел он что-то добавить или нет.
— Нет.
— Дверь в конце коридора по правую руку. Удачи вам.
— Куда уж без нее, — ответил Ричардс.
…Минус 090, отсчет идет…
Группа, в составе которой Ричардс вышел из лифта, сократилась до четырех человек. И новый зал ожидания заметно уменьшился в размерах. Аналогичные сокращения прошли и в других десятках. Из тех, кто провел ночь в казарме, осталось примерно сорок процентов. В половине пятого в зале появились последние, фамилии которых начинались с букв, замыкающих алфавит. В четыре служитель обнес всех с подносом, полным безвкусных сандвичей. Ричардс взял два и жевал их, слушая парня по фамилии Реттенмунд, который потчевал его и сидящих рядом похабными анекдотами. Знал он их, похоже, несметное множество.
Когда наконец собрались все, кто прошел очередной этап отбора, их затолкали в лифт и подняли на пятый этаж. На этот раз Корпорация предоставила к их услугам большую общую комнату, общий туалет и спальню с двухъярусными койками. Им также сказали, что в кафетерии, расположенном чуть дальше по коридору, их ждут в семь часов.
Ричардс посидел несколько минут, а потом направился к копу, что стоял у двери, через которую они вошли в их новое жилище.
— Тут есть телефон, приятель?
По правде сказать, он не ожидал, что ему могут разрешить позвонить, но коп молча указал на коридор.
Ричардс притворил дверь, выглянул. Точно, телефон-автомат.
Он вновь посмотрел на копа:
— Слушай, если ты одолжишь мне пятьдесят центов, я…
— Отвали, гнида.
Ричардс сдержался.
— Я хочу позвонить жене. Наш ребенок болен. Ради Бога, встань на мое место.
Коп расхохотался отрывистым, лающим смехом:
— Все вы одинаковые. Каждый день рассказываете мне басни. Особенно занятные на Рождество и День матери.
— Сволочь, — процедил Ричардс, и что-то в выражении его глаз и развороте плеч заставило копа уставиться в стену. — Или ты сам не женат? Неужели тебе не случалось остаться без гроша и занимать деньги, как бы тебя из-за этого ни мутило?
Коп неожиданно сунул руку в карман, достал пригоршню пластиковых монет. Выхватил два новых четвертака, остальные сунул в карман, свободной рукой схватил Ричардса за грудки.
