Странно вел себя и Яков, который прежде так радовался, а теперь замолчал и сник. Да, родители напоминают нам о том, что мы больше всего в себе не любим, и в их старении мы видим свои многочисленные грехи, подумал я, но, возможно, тут было еще кое-что – иногда случается, что души детей и родителей на самом деле враждебны друг к другу и встречаются в жизни, чтобы искоренить эту вражду. Однако это не всегда удается.
«Все тут видят один и тот же сон, – сказал Иегуда Лейб для начала. – Всем снится, будто в один из соседних городов уже явился Мессия, только никто не помнит ни названия этого города, ни имени Мессии. И мне тоже этот сон снился, и название города показалось знакомым. Все говорят одно и то же, некоторые даже постятся целыми днями, чтобы увидеть второй сон, который раскроет им тайну».
Мы пили вино и закусывали оливками, и я, самый словоохотливый, рассказывал обо всем, что с нами случилось. Я рассказывал так, как рассказываю эту историю теперь, но было видно, что старик Бухбиндер не слушает. Он молчал и озирался, рассматривая собственную комнату, в которой не было ничего примечательного. Наконец заговорил Нуссен:
«Я тебя, Лейб, не понимаю. Мы приехали сюда издалека и рассказываем тебе такие вещи, а ты молчишь. Слушаешь вполуха, ни о чем не расспрашиваешь. Ты здоров?»
«А какая мне польза от твоих небылиц, – сказал в ответ Лейб. – К чему мне эта мудрость, я хочу знать, какая в этом для меня польза. Сколько еще я буду жить вот так, один, в болезни, в печали. Что Бог для нас сделает – ты вот о чем расскажи».
Затем добавил:
«Я не верю, будто что-то изменится. Никто не знает названия этого города. Мне показалось, что-то вроде Самбор, Самполь…»
Мы с Яковом вышли из дома, внизу текла река. Яков сказал, что все их дома были такими – стояли на берегу реки, и каждый вечер гуси один за другим выходили из воды, эту картину он помнит до сих пор. Почему-то их семья всегда селилась у реки, такой, как эта, – раскинувшейся между холмами, мелкой, солнечной, стремительной. Они с разгону вбегали в нее и поднимали фонтаны брызг; там, где у берега водовороты размывали песок, можно было научиться плавать по-собачьи, туда и обратно. Вдруг он вспомнил, что однажды в игре с другими детьми объявил себя старостой, а поскольку у него теперь была власть, потребовался также и вор. На эту роль выбрали маленького мальчика, привязали его к дереву и стали пытать нагретым на костре рельсом, требуя, чтобы он признался, где спрятал лошадей. Тот плакал: мол, это ведь игра, нет никаких лошадей. Однако потом боль сделалась такой сильной, что мальчик чуть не потерял сознание и тогда выкрикнул, что спрятал лошадей там-то. И Яков его отпустил.
Я не знал, как реагировать на эту историю. Позже, когда все раскрылось, отец выпорол его розгами, сказал Яков, помолчав; в это время он мочился на покосившийся отцовский забор.
«И правильно сделал», – ответил я, потому что меня поразила жестокость этой истории. Вино уже ударило мне в голову, и я хотел вернуться в комнату, однако Яков схватил меня за рукав и привлек к себе.
Яков сказал, что я всегда должен его слушаться и, если он мне скажет, что я – вор, мне придется стать вором. А если скажет, что я – староста, то придется стать старостой. Он проговорил это прямо мне в лицо, и я ощущал винно-фруктовый запах его дыхания. Я испугался потемневших от гнева глаз Якова и не осмелился возразить. Когда мы вернулись в комнату, оба старика плакали. Слезы текли по их щекам и исчезали в бородах.
«Что бы ты, Иегуда, сказал, если бы твой сын ушел в Польшу с миссией и там проповедовал?» – спросил я его перед уходом.
«Боже, сохрани его от этого».
«Почему же?»
Отец Якова пожал плечами:
«Они убьют его. Либо одни, либо другие. Только и ждут, пока появится кто-нибудь вроде него».
Два дня спустя, в Черновцах, у Якова снова случился руах ха-кодеш в присутствии многих верующих. Он снова упал на землю, а потом целый день говорил только что-то вроде: зы-зы-зы, и когда мы прислушались, то решили, что он твердит: «Маасим Зарим, Маасим Зарим» или «Чуждые деяния». Он весь дрожал и стучал зубами. Потом люди подходили к нему, а он возлагал на них руки, и многие уходили исцеленными. Было там несколько наших людей из Подолья, которые, занимаясь мелкой торговлей, открыто или тайком пересекали границу. Они сидели, как собаки, возле хибары, не обращая внимания на холод, и дожидались, пока Яков выйдет, чтобы хотя бы коснуться его пальто. Я познакомился с некоторыми из них, например с Шилей из Лянцкороны, и от этих разговоров затосковал по дому, который был так близко.
Одно можно сказать наверняка – в Черновцах нас поддержали; было очевидно, что легенда о Якове уже распространилась достаточно широко и никакие границы ее не остановят. Похоже, что все его ждут, что уже невозможно сказать «нет».
Потом мы снова ночевали у отца Якова, и я напомнил ему эту историю о старосте и воре.
Тогда старый Лейб сказал:
«Остерегайся Якова. Он-то и есть настоящий вор».
