Сперва реб Мордке сам перевязывал Якова, обкладывал его амулетами, которые изготовлял, бормоча заклинания. Он также набивал ему трубку темным опиумом, потому что курение облегчало боль. Затем, однако, не в силах унять страдания любимого Якова, позвал женщину, старую и трясущуюся, лучшую целительницу в округе. О ней говорили, что это ведьма, очень известная, из тех, фессалоникийских, столетиями живших близ города и умеющих становиться невидимыми. Она смазала раны Якова отвратительной жидкостью, едкой и жгучей, так что крики Якова разносились, наверное, по всему городу. Колдунья произносила над стонущим от боли Яковом какие-то заклятия, на чрезвычайно странном языке, который никто не знал. Шлепала его по ягодицам, как мальчика, а потом отказалась брать плату, потому что говорила, что это никакая не болезнь, просто Яков линяет. Как змея.
Мы недоверчиво переглядывались, и реб Мордке расплакался, как дитя.
«Линяет, как змея!» Взволнованный, он воздел руки к небу и воскликнул: «Господь наш, во веки веков – благодарю Тебя!» А потом хватал всех и каждого за рукав и возбужденно повторял: «Змей-спаситель, змей, нахаш[95]. Разве это не свидетельство миссии Якова?» Его темные глаза блестели от слез, отражая крошечные огоньки ламп. Я смачивал повязки в теплом травяном отваре, как велела старуха, и прикладывал к покрытым коркой ранам. Даже не сами эти раны были ужасны, хотя боль они в самом деле причиняли очень сильную, но именно факт их появления. «Кто сделал это? Кто виноват?» – размышлял я поначалу гневно и негодующе. Однако теперь я знал, что никто не способен навредить Якову. Когда дух нисходит на человека, все в его теле должно измениться, выстроиться заново. Человек оставляет старую кожу и облекается в новую. Об этом мы беседовали всю ночь перед отъездом.
Мы с Нуссеном сидели на корточках под деревьями. Ждали какого-то чуда. Небо на востоке порозовело, запели птицы, затем к ним присоединился голос муэдзина. Когда солнце начало подниматься из-за горизонта, домики с плоскими крышами очертили длинные влажные тени и проснулись все ароматы мира: цветущих апельсиновых деревьев, дыма, пепла и гниющих объедков, выброшенных накануне на улицу. А еще ладана и ослиного помета. Я почувствовал, как меня наполняет невообразимое счастье: это чудо и знак того, что каждый день мир возрождается заново и дает нам новый шанс для того, чтобы совершать тиккун. Он отдается в наши руки доверчиво, словно огромное, пугливое животное, искалеченное и зависимое от нас. И мы должны его впрячь в наш труд.
«Останется ли на полу от Якова прозрачная оболочка?» – спросил взволнованный Гершеле, а я встал и в лучах восходящего солнца под протяжные крики муэдзина принялся танцевать.
В тот день Яков проснулся от гнева и боли. Он приказал собрать наши жалкие пожитки, и, не имея средств на путешествие по морю, мы сели на ослов и двинулись вдоль берега на восток.
Когда по пути в Адрианополь мы устроили привал на берегу, Яков шипел от боли, и хотя я делал ему примочки, это не помогало. Тогда одна из проезжавших на осле женщин, вероятно тоже ведьма, как и все жительницы Салоников, посоветовала войти в соленую морскую воду и стоять там, сколько хватит терпения. Яков сделал, как она велела, но вода отказывалась его принять. Он шатался в ней, падал, море выталкивало его, ослабевшего, на берег, тогда он пытался лечь на волну, но волны, казалось, убегали от него, оставляя на мокром песке. Затем – я сам это видел и говорю как свидетель – Яков воздел руки к небу и ужасно закричал. Он кричал так, что все путники останавливались, встревоженные, и рыбаки, чистившие сети, застыли на месте, и торговки, продававшие возле порта рыбу прямо из корзин, и даже моряки, только что прибывшие в порт, подняли головы. Мы с Нуссеном были не в силах это слушать. Я заткнул уши, и тут случилось нечто удивительное. Море вдруг приняло его в себя, набежала волна, и Яков погрузился в нее по шею, затем на мгновение полностью исчез под водой, мелькали только ладони и ступни, вода крутила его, словно деревяшку. Наконец он выбрался на берег и упал на песок, словно бы замертво. Мы с Нуссеном подбежали и, намочив свою одежду, оттащили его подальше: честно говоря, я решил, что Яков уже мертв.
Но после этого купания с него целый день клочьями сходила кожа, а под ней открывалась новая и здоровая, розовая, как у младенца.
Через два дня Яков выздоровел, и когда мы добрались до Смирны, снова был молод, красив и сиял, как прежде. И таким предстал перед женой.
