С той поры, как Яков пересек Днестр, за ним следуют всякие шпионы, однако Ента видит их лучше, нежели они видят Якова. Наблюдает, как на грязных столешницах в корчмах они строчат корявые доносы и доверяют их посыльным, которые отвозят документы в Каменец и Львов. Там, в канцеляриях, у секретарей, доносы принимают более совершенную форму – превращаются в трактаты, в изложение фактов, в распределенные по рубрикам события, переносятся на более качественную бумагу и снабжаются печатями – и уже в виде официальных писем отправляются по почте в Варшаву, к утомленным чиновникам этого разваливающегося государства, в купающийся в роскоши дворец папского нунция, а также через секретарей еврейских общин в Вильну, Краков и даже Альтону и Амстердам. Их читают епископ Дембовский, мерзнущий в скромном дворце в Каменце, и раввины Львовского и Сатановского кагалов – Хаим Коэн Рапапорт и Давид бен-Авраам, которые состоят в переписке, полной недоговоренностей, поскольку этот постыдный и неловкий вопрос трудно облечь в чистые и святые слова древнееврейского языка. Наконец, их читают также турецкие чиновники, которым необходимо знать, чтó происходит у соседей, и потом, у них с местной знатью свои дела. Спрос на информацию велик.
Шпионы, как королевские, так и церковные, и иудейские, сообщают, что Яков отправился сперва в Королёвку, где родился и где до сих пор живет его родня, а именно дядя, тоже Янкеле, раввин Королёвки, и его сын Израиль с женой Соблой.
Согласно доносам, здесь к нему присоединяются двадцать человек; большинство из них – родственники. Все они торжественно записывают свои имена на листе бумаги – тем самым обещают стоять за свои верования, невзирая на гонения и ничего не боясь. Они также подтверждают, что не остановятся, если возникнет необходимость вместе с Яковом перейти в другую веру. Они, как солдаты, высокопарно выражается один из шпионов, готовы на все.
Шпионам известно и о Енте в дровяном сарае возле дома. О ней они пишут так: «какая-то святая старушка», «старая женщина, не желающая умирать», «колдунья, которой триста лет».
Вот к ней прежде всего и отправляется Яков.
Собла ведет его к дровяному сараю, открывает дверь и показывает то, о чем он спросил сразу по приезде. Яков останавливается, потрясенный. Сарай превращен в парадную комнату, на стенах висят килимы, работа здешних крестьян, полосатые, разноцветные; пол тоже застелен такими ковриками. В центре стоит кровать, застеленная красивым вышитым бельем, теперь немного запыленным – рука Соблы смахивает травинки и мелкую паутину. Из-под покрывала выглядывает человеческое лицо, а поверх лежат руки с белыми костлявыми ладонями. У Якова, еще веселого и всегда готового пошутить, подкашиваются ноги. Ведь это его бабушка. Другие – Нахман, и Нуссен, и реб Мордке, и старый Моше из Подгайцев, который также пришел поздороваться с Яковом, – все склоняются над Ентой. Яков сперва замирает, потом вдруг принимается театрально рыдать, а за ним остальные. Собла стоит на пороге сарая, чтобы сюда больше никто не зашел, чтобы не лезли любопытные; люди заполнили почти весь их небольшой двор, бледные, бородатые, в меховых шапках, притоптывают на только что выпавшем снегу.
Собла наслаждается минутой торжества и гордится тем, что все так красиво устроила.
Она входит внутрь, захлопывает дверь и замечает, что веки Енты слегка подрагивают, под ними двигаются глазные яблоки, блуждают по каким-то невообразимым мирам.
– Она жива, – успокаивающе говорит Собла. – Прикоснись к ней, она даже немного теплая.
Яков, не колеблясь, послушно касается пальцем ладони Енты. И тут же отдергивает руку. Собла хихикает.
Ну, что скажешь, Мудрый Яков?
