Когда Бог велел евреям отправиться в путь, он уже понимал цель этого путешествия, хоть они ее и не знали; Бог хотел, чтобы евреи двинулись навстречу своему предназначению. Божественное – это цель и отправная точка, а человеческое – нетерпение и вера в случай, а также ожидание приключений. Поэтому, когда евреям приходилось где-нибудь задерживаться надолго, они, точно дети, выражали недовольство. И радовались, когда наступало время вновь собираться в дорогу. И сейчас так же. Благой Бог обрамляет всякое путешествие, а человек является его содержанием.
«Мы уже в худшем из мест? Это Буск?» – спросил меня Яков и расхохотался, когда мы туда прибыли.
В Буске мы принимали Якова в доме моего брата Хаима бен-Леви, потому что моя жена ни за что не соглашалась. А так как она скоро должна была разрешиться от бремени, я не стал настаивать. Она, как и многие женщины, неприязненно относилась к новому учению. Моего сына, единственного, кто выжил в младенчестве, звали Арончик, и наш Яков горячо полюбил его. Он сажал мальчика на колени, что мне очень нравилось, а еще говорил, что Арончик вырастет мудрецом, которого никто не сможет переговорить. Я радовался, но знал, что Якову хорошо известна моя история и что ни один из моих детей не дожил до года. В тот вечер у малыша на щеках выступил румянец, и Лия отругала меня, что я вынес слабого ребенка из дома и таскал по холоду.
Однажды она пошла со мной к Хаиму, но больше не захотела. Спросила, правда ли то, что говорят о нас.
«А что говорят?» – поинтересовался я.
«Ты сулил нам настоящего ученого раввина, а получается, что из-за него, – она кивнула в сторону окна, – Бог нас покарал. Он велит мне рожать детей, которые умирают».
«Почему же из-за него?» – возразил я.
«Потому что ты уже несколько лет за ним ходишь. Где он, там и ты».
Что можно было на это ответить? Может, она права? Может, Бог забирает у меня детей, чтобы я приблизился к Якову?
Вечера были похожи один на другой: сначала совместный ужин – каша, сыр, запеченное мясо, хлеб, оливковое масло. За длинные столы усаживались все – женщины, дети и подростки, все, кто внес свой вклад в застолье; но и те, кому нечего было принести, голодными не оставались. Вот тогда-то Яков и рассказывал о своих приключениях в турецких краях, часто смешных и забавных, так что большинство женщин, очарованные его красноречием и юмором, переставали думать о нем плохо, а дети считали сказочником. Затем общая молитва, которой он научил нас, а когда женщины убирали со стола и укладывали детей спать, оставались уже только те, кто достоин участвовать в ночных занятиях.
Яков всегда начинал с бремени молчания. Он поднимал указательный палец и водил им, выпрямленным, перед своим лицом туда-сюда, и все глаза следовали за этим пальцем, а лицо Якова расплывалось и исчезало. Тогда он произносил слова: «Шалош сефорим нифтухем», что означало: «Три книги открываются». Наступала пронзительная тишина, так что мы почти слышали шелест страниц священных книг. Потом Яков прерывал эту тишину и наставлял нас: что бы вы здесь ни услышали, это должно кануть в вас, как в могилу. И отныне это будет наша религия – молчание.
Он говорил:
«Тот, кто хочет завоевать крепость, не сможет сделать это при помощи одной лишь болтовни, мимолетного слова, но должен прийти туда вместе с войском. Так и мы должны действовать, а не болтать. Мало наши деды наговорились, насиделись над книгами? И что им дала эта болтовня, и что из этого вышло? Лучше видеть глазами, чем говорить словами. Умники нам ни к чему».
Когда Яков упоминал умников, мне всегда казалось, что он смотрит на меня. А ведь я старался запомнить каждое его слово, хотя он запрещал мне их записывать. Так что я записал это тайком. Я боялся, что все они, те, что сейчас внимательно слушают, едва выйдя отсюда, сразу все забудут. Мне был непонятен этот запрет. Когда на следующее утро я садился якобы вести счета, писать письма, согласовывать даты, в самом низу у меня лежал еще один лист, и на нем я записывал слова Якова, словно еще раз объяснял их, на сей раз самому себе.
«Нужно идти к христианству, – говорил он простым людям. – Примириться с Исавом. Нужно идти во тьму, это ясно, как солнце! Ибо только во тьме нас ждет спасение. Только в худшем из мест может начаться мессианская миссия. Весь мир – враг подлинного Бога, разве вы не знаете?»
«Это бремя молчания. Слово – такое бремя, будто вы несете на себе полмира. Вы должны слушать меня и следовать за мной. Должны отказаться от своего языка и с каждым народом говорить на его языке».
