Первым подходит Яков – ему приходится немного приподняться на цыпочки, чтобы коснуться губами ее груди. Такое впечатление, что он какое-то время держит во рту сосок, по капле цедит молоко. Теперь вторая грудь. За ним реб Шайес, старик с длинной редкой бородой, доходящей до пояса; губы, подвижные, как у коня, вслепую ищут сосок Хаи – реб Шайес не открывает глаз. Затем Шломо Шор, брат Хаи, приближается к ней и, поколебавшись, делает то же самое, но более поспешно. Дальше все – осмелевший Лейбек Абрамович, за ним его брат Мошек, затем снова Шор, на этот раз Иегуда, а за ним Исаак из Королёвки, и каждый, даже те, кто до сих пор стоял у стены, в тени, уже знает, что был допущен к великой тайне этой веры и, таким образом, становится правоверным, и окружают его братья, и так будет, пока спаситель не разрушит старый мир и не откроется новый. Ибо сама Тора низошла на жену Хирша, это она сияет сквозь кожу женщины.
Следует закрыть глаза и идти во тьму, ибо только из тьмы виден свет, мысленно говорит Нахман и берет в рот сосок Хаи.
Говорят, что это Яков велел не задергивать занавеску до конца – чтобы они все же смогли увидеть. Подсматривавшие тут же бегут в деревню к раввину, моментально собирается группа людей, вооруженных палками.
Гершом не соврал, он сказал правду и велит им сперва заглянуть в щель между занавесками: выломав затем дверь, они успевают увидеть полуобнаженную женщину, пытающуюся прикрыться какой-то одеждой, и разбегающихся мужчин. Гершом грозно кричит, кто-то выпрыгивает в окно, но его ловят те, кто остался снаружи, кому-то удается убежать. Всех остальных, кроме Хаи, слегка пьяных, напуганных, Гершом приказывает связать и отвести к раввину. Он самовольно реквизирует их телеги, лошадей, книги и шубы, после чего отправляется в усадьбу. Гершом не знает, что сейчас карнавал и у хозяина гости. К тому же он не желает вмешиваться в еврейские распри – евреи ведь ссудили ему денег; точно не известно, что произошло, кто замешан, а кто – нет. Поэтому хозяин зовет управляющего, Романовского, а сам продолжает смаковать кизиловую наливку. Усадьба ярко освещена, и даже снаружи чувствуется запах запеченного мяса, слышатся музыка и женский смех. Из-за спины хозяина выглядывают любопытные раскрасневшиеся физиономии. Романовский надевает длинные сапоги, снимает со стены ружье, зовет батраков и вместе с ними топает по снегу, а их негодование, священное – еврейское и христианское, – рождает тревожные образы чудовищного кощунства, всеобщего, стоящего превыше всех религий богохульства. Однако в результате обнаруживаются только озябшие мужчины, связанные веревками по двое, слишком легко одетые, дрожащие на морозе. Романовский пожимает плечами. Он не понимает, что произошло. Но на всякий случай всех везут в Копычинцы, в тюрьму.
До турецких властей быстро доходят известия о случившемся; уже на третий день прибывает небольшой турецкий отряд и требует, чтобы Романовский выдал военнопленного Якова Франка, гражданина Порты[101]. Тот охотно повинуется: пускай евреи или турки сами судят своих вероотступников.
Говорят, за эти три дня, проведенные в заключении в Копычинцах, пока за ним не приехали турки, Яков снова пережил нисхождение святого духа, руах ха-кодеш, и выкрикивал странные вещи, что позже подтвердили сидевшие с ним в камере реб Шайес и Ицель из Королёвки: будто он пойдет в христианскую религию, а с ним двенадцать братьев. Освободив Якова, турки дали ему лошадь, на которую он сел и тотчас отправился через турецкую границу в Хотин. Шпионы же позже доложили раввину Рапапорту во Львове, что, уезжая, Яков довольно громко произнес на древнееврейском: «Мы следуем дорогой царя!»
Красавица Гитля – единственная дочь Пинкаса, секретаря львовского раввина Рапапорта. У девочки не все в порядке с головой, отец с ней намучился и поэтому отослал к своей сестре в Буск, чтобы Гитля дышала там здоровым деревенским воздухом и поменьше мозолила глаза окружающим.
Плохо, что она красивая – хотя обычно это родителей радует, – высокая, стройная, с узким смуглым лицом, пухлыми губами и темными глазами. Походка у нее развязная, одежда всегда нелепая. За городом Гитля все лето разгуливала по подмокшим лугам, декламировала стихи, в одиночку ходила на кладбище, непременно с книгой в руке. Ее тетка считает, что это последствия того, что девочку учили грамоте. Отец Гитли был неосмотрителен – и вот вам результат. Ученая женщина – всегда источник больших неприятностей. Так и вышло. Какой нормальный человек станет сидеть на кладбище? Девушке девятнадцать лет, ей давно пора замуж; она привлекает любопытные взгляды парней и мужчин постарше, но жениться на такой никто не хочет. Говорят, Гитля позволила щупать себя кому-то из мальчиков. Происходило это за кладбищем, где дорога ведет в лес. Кто знает, не случилось ли там еще чего похлеще.
