Мать Гитли умерла, когда девочка была маленькой. Пинкас долгое время вдовствовал, но несколько лет назад женился во второй раз, и новая жена падчерицу возненавидела. Та отвечала ей взаимностью. Когда мачеха родила близнецов, Гитля впервые сбежала из дома. Отец отыскал ее в корчме на окраине Львова. Молоденькая девушка подсаживалась к игрокам в карты и давала советы то одному, то другому. Но на бродячую шлюху похожа не была. Правильная польская речь, видно, что образованная и хорошо воспитанная. Гитля хотела ехать в Краков. Дорого одетая, она вела себя так, будто кого-то ждала. Хозяин корчмы подумал – какая-то знатная дама, попавшая в беду. Гитля рассказывала, что она – правнучка польского короля, что отец нашел ее в корзине, выложенной лебяжьим пухом, что лебедь кормила ее молоком. Те, кто ее слушал, больше смеялись над лебедем, кормящим молоком, чем над корзиной. Отец ворвался в корчму и при всех отвесил дочери оплеуху. Потом силой усадил в телегу, и они поехали во Львов. Бедный Пинкас до сих пор слышит смех и пошлые шутки тех, кто присутствовал при этой сцене. Поэтому решил поскорее выдать Гитлю замуж, в сущности, за первого, кто попросит руки дочери, пока она еще – будем надеяться – девица. Нанял лучших сватов, и вскоре к ним приехали гости из Езежан и Чорткова. Тогда Гитля принялась демонстративно ходить с мальчиками на сеновал. Она делала это специально, чтобы свадьба не состоялась. Она и не состоялась, потому что женихи отказались. И из Езежан, и из Чорткова новости распространяются быстро. Теперь Гитля жила в отдельной комнате, в пристройке, словно прокаженная.
Но зимой того рокового года Гитле повезло, а может, наоборот, не повезло, кто знает, – на тракте показалась вереница саней, и гости разбрелись по городу. Тетя Гитли, у которой гостила мачеха с близнецами, двумя мальчиками, прожорливыми и волосатыми, словно Исав, заперла всю свою родню в доме, закрыла ставни и велела молиться, чтобы голоса этих нечестивых случайно не осквернили их невинные уши.
Гитля, не обращая внимания на протесты тетки и мачехи, надела подаренный отцом гуцульский тулуп и вышла на снег. Она побрела по деревне, к дому рыжего Нахмана, где ненадолго остановился Господин. Ждала под дверью вместе с остальными, чьи лица скрывались за вылетавшими у них изо рта облаками пара, так же, как они, переступала с ноги на ногу от холода, пока Господин по имени Яков не вышел наконец вместе со своей свитой. Тогда она схватила его за руку и поцеловала. Он хотел вырвать руку, но Гитля уже открыла свои красивые густые волосы и вдобавок сказала то, что говорила всегда: «Я польская принцесса, внучка польского короля».
Все расхохотались, но на Якова это произвело впечатление, поэтому он присмотрелся к девушке повнимательнее, заглянул ей прямо в глаза. Что уж он там увидел – неизвестно. С тех пор она шла за ним, не отступая ни на шаг, не оставляя ни на мгновение. Говорили, что Господин очень ею доволен. Благодаря ей, говорили люди, сила Господина росла, и Гитле небеса также даровали великую мощь, она ощущала ее внутри себя. Когда однажды какой-то оборванец бросился на Господина, она воспользовалась этой силой и так ударила хулигана, что тот рухнул в снег и долго не мог встать. Гитля сторожила Якова, словно волчица, вплоть до той роковой ночи в Лянцкороне.
Придя к Рапапорту, Пинкас старается не привлекать к себе внимание, прокрадывается потихоньку, склоняется над бумагами, которые предстоит переписать: его практически не видно. Но раввин, чьи глаза всегда прикрыты, видит лучше иных юношей. Вроде проходит мимо, но Пинкас чувствует на себе взгляд раввина, словно его крапивой обожгли. И вот наступает эта минута – Рапапорт велит прийти, когда он будет один. Расспрашивает о здоровье, жене и близнецах, по своему обыкновению, любезно, ласково. И наконец спрашивает, не глядя на своего секретаря:
– Правда ли, что… – он не договаривает. Но Пинкасу все равно делается горячо, будто в кожу воткнули тысячу иголок и каждая из них раскалена, точно в аду.
– У меня случилось несчастье.
Раввин Рапапорт лишь печально кивает.
– Ты понимаешь, Пинкас, что она больше не принадлежит к числу еврейских женщин? – мягко спрашивает он. – Ты это понимаешь?
Рапапорт говорит, что Пинкасу уже давно следовало принять меры, еще тогда, когда Гитля начала уверять всех, будто она польская принцесса, или даже раньше: ясно же было, что с ней что-то не так, диббук в нее вселился – девушка сделалась распутной, вульгарной и дерзкой.
– С каких пор она начала вести себя странно? – спрашивает раввин.
Пинкас долго думает и отвечает, что после смерти матери. Мать умирала долго, в мучениях, у нее в груди образовалась шишка, которая распространилась по всему телу.
– Это понятно, что тогда, – говорит раввин. – Вокруг умирающей души собирается множество свободных темных душ. Они ищут слабое место, через которое могли бы проникнуть в человека. От отчаяния люди слабеют.
