Видимо, мир сделался невыносим не только на огромных открытых равнинах Подолья, но и здесь, в Валахии, где теплее и можно выращивать виноградную лозу. Он заслуживает конца. Впрочем, в прошлом году разразилась война. Ента, которая видит все, знает, что она продлится семь лет и сдвинет с места тонкие язычки весов, отмеривающих человеческие жизни. Изменения пока незаметны, но ангелы уже начинают наводить порядок; обеими руками хватаются за ковер мира, встряхивают, летит пыль. Еще мгновение – и они его скатают.
Раввины позорно проигрывают дебаты в Каменце, а все потому, что никто не хочет слушать их сложные объяснения, раз обвинения так просты и очевидны. Героем дебатов становится реб Крыса из Надворной, которому удается высмеять Талмуд. Он встает и поднимает палец.
– Почему именно у быка есть хвост? – спрашивает он.
Зал затихает, заинтригованный дурацким вопросом.
– Что это за священная книга, в которой задаются такие вопросы? – продолжает Крыса, медленно наставляя палец на раввинов. – Талмуд! – восклицает он после паузы.
Все разражаются смехом. Смех возносится к сводам здания суда, не привыкшего к подобным всплескам радости.
– И какой же ответ дает Талмуд? – вопрошает Крыса и снова умолкает, на его изуродованном шрамом лице появляется румянец. – Потому что быку нужно отгонять мух! – торжествующе отвечает он самому себе.
И снова раздается смех.
Требования раввинов – отлучить контрталмудистов от синагоги, обязать их носить другую одежду, отличную от еврейской, запретить называть себя евреями – тоже кажутся смешными. Суд консистории со свойственной ему серьезностью отклоняет эту просьбу, поскольку неправомочен решать, кого следует называть евреем, а кого – нет.
Когда речь заходит о деле, связанном с обвинениями в Лянцкороне, суд уклоняется от того, чтобы поддержать какую-либо из сторон. Ведь расследование уже было проведено и ничего предосудительного в пении и плясках за закрытой дверью не выявило. Каждый имеет право молиться так, как считает нужным. И танцевать с женщиной, даже если она при этом обнажает грудь. Впрочем, следствием не доказано, что там присутствовали обнаженные женщины.
Затем внимание переключается на судебный процесс над еврейскими фальшивомонетчиками. Некий Лейба Гдалович и его подмастерье Хашко Шломович чеканили фальшивые монеты. Подмастерья оправдали, а мастера Гдаловича приговорили к обезглавливанию и четвертованию. Клише для чеканки монет перед самой казнью торжественно разбили и сожгли. Потом, согласно приговору, виновному отрезали голову, тело разрубили на части и прибили к виселице. Голову же насадили на кол.
Это происшествие не помогло раввинам. В последние дни диспута они старались проскользнуть незаметно, жались к стенам домов, потому что неприязнь к ним сделалась повсеместной.
Суду консистории пришлось также высказаться по более мелким делам. Одно из них возмутило каменецких христиан, потому что еврей, торговавший с крестьянами, Хеншия из Лянцкороны, оскорбил Базилия Кнеша, крестьянина, упрекнувшего его, что тот общается с шабтайвинниками, – сказал, будто крест у него с обратной стороны брюха. За это богохульство Хеншия был приговорен к ста ударам плетью, четыре раза по двадцать пять, в разных частях города, чтобы как можно больше людей могли увидеть наказание.
Такую же кару понес и Гершом, который виновен в том, что в Лянцкороне начались волнения, и с которого все пошло.
И еще суд консистории во главе с епископом Дембовским постановил, что шляхта, владеющая землями, на которых находятся контрталмудисты, должна о них позаботиться.
Главный приговор был зачитан и немедленно принят к исполнению.
Суд освободил контрталмудистов от всех клеветнических обвинений, кроме того, обязал раввинов в качестве компенсации за убытки выплатить пять тысяч злотых тем контрталмудистам, которые были избиты и ограблены во время беспорядков, и еще дополнительно отдать сто пятьдесят два польских дуката[121] на ремонт колокольни в Каменце – в рамках наказания. Талмуд же как книга лживая и вредоносная должен быть сожжен по всему Подолью.
После приговора наступила тишина, словно Церковь сама смутилась собственной суровости, и когда переводчик перевел приговор, со скамьи раввинов послышались крики и стенания. Их призвали к порядку, теперь они вызывали лишь неловкость, но не сочувствие. Сами виноваты. Раввины покидали зал молча, лишь возмущенно бормоча что-то себе под нос.
Моливда, по-прежнему пребывающий в восторге от встречи с родиной, тоже чувствует: все изменилось. Иногда его забавляет, что он может что-то предсказать, тогда Моливда смотрит вверх; на равнинах неба словно бы больше, оно действует как зеркало-линза: собирает все изображения воедино и отражает землю, точно на фреске, где все происходит одновременно и видны колеи будущих событий. Тому, кто умеет смотреть, достаточно только поднять голову, взглянуть на небо – и он все разглядит.
