– Господи Боже мой, что же с тобой сталось? – спрашивает потрясенный ксендз.
Ксендз удивляется этому необычному существу, которое назвало себя Яном из Окна. Окно – деревня близ Токов, за много миль отсюда. Хмелёвский не знает, чья она, – Ян не хочет говорить. О хозяине сказал: пан. Если пан, то, верно, Потоцкий: тут все им принадлежит.
Мужчина съедает кусок хлеба и запивает пахтой. Больше у ксендза ничего нет. Потом Хмелёвский предлагает гостю водки, но тот отказывается. Сидит неподвижно, даже верхнюю одежду не снимает, от него пахнет лошадьми. Саба – рыжая шерсть у нее стоит торчком – серьезно обнюхивает пришельца, словно осознавая его загадочность, – видимо, он принес новые запахи, потому что продолжается это долго, наконец, успокоившись, собака укладывается спать у печи.
– Я труп, – внезапно отзывается человек со страшным лицом. – Ксендз-благодетель, вы ведь не выдадите мертвеца?
– Я все время с мертвецами, – отвечает отец Хмелёвский, помолчав, и указывает на книги, лежащие на столе у него за спиной: – Привык к их рассказам. Ничему не удивляюсь. И даже, скажу откровенно, предпочитаю слушать мертвых, а не живых.
Тогда тот вроде бы расслабляется, сбрасывает темный еврейский плащ – епанчу, открывая широкие плечи, на которые падают длинные волосы. Начинает рассказывать тихим, монотонным голосом, словно много раз твердил про себя эту историю и наконец выучил наизусть. Теперь он отдает ее ксендзу – словно горсть монет за гостеприимство.
Отец этого Яна из Окна происходил из-под Ясло, а мать из Мазовии. Они приехали сюда как поселенцы, так сказать колонизаторы, потому что у их родителей земли было мало и детям ничего не досталось. Поженившись, получили земельный участок под Тернополем. Но договор с хозяином, которому принадлежала земля, был таков: они работают на себя пятнадцать лет (что в любом случае было выгодно – в других имениях людям давали меньше: десять или даже пять лет). Затем за пользование землей следовало платить оброком и панщиной. Кроме того, они обязывались бесплатно выполнять различные работы, такие как помощь при молотьбе, строительстве, лущении гороха и даже стирке – дел в усадьбе всегда невпроворот, поэтому на свое хозяйство времени не оставалось. Таким образом поселенцы превращались в собственность хозяина.
Отец Хмелёвский вспомнил кресты, вид которых всегда наполнял его ужасом и смутным чувством вины. Они стояли возле деревенских изб, словно крестьянское memento mori[142]. В крест крестьяне вбивали колышки, по одному на каждый год освобождения от крепостного права. Затем по одному вытаскивали, пока однажды крест не становился голым, – и за эти несколько лет свободы приходилось дорого платить рабством, своим и своей семьи.
Деревня Окно славилась тем, что там ткали килимы, и отец мечтал, чтобы Ян обучился этому ремеслу.
