Разумеется, они не равны, думает Моливда. В его богомильской деревне они тоже не были равны. Там были люди физические, психические и духовные. Соматики, психики и пневматики, как их именовали на греческий манер. Равенство есть нечто по своей природе противоречивое, каким бы подлинным ни было стремление к нему. Одни состоят в большей степени из земной стихии – тяжелые, чувственные и не творческие. Годятся, пожалуй, лишь для того, чтобы слушать. Другие живут сердцем, эмоциями, порывами души, а третьи имеют связь с высшим духом, они далеки от тела, свободны от аффектов, просторны внутри. К таким имеет доступ Бог.
Но, живя вместе, они должны иметь равные права.
Моливде здесь нравится; на самом деле работы не так уж много, разве что писанина, которой они занимаются по утрам. Он бы остался тут с ними, притворился одним из них, укрылся среди их бород и лапсердаков, в сборчатых многослойных юбках женщин, их ароматных волосах и позволил крестить себя заново и, возможно, возвратился бы к вере другим путем, вместе с ними, с другой стороны, с черного хода, который ведет не прямиком в устланные коврами гостиные, а туда, где стоят ящики с гнилыми овощами и подошвы липнут к жирному полу, где приходится задавать вопросы неудобные и бестактные. Например: кто этот Спаситель, который позволил так жестоко убить себя, и кто послал Его? И почему мир, созданный Богом, вообще нуждается в спасении? И «почему так плохо, когда могло бы быть так хорошо?», цитирует он мысленно доброго, наивного Нахмана и улыбается.
Моливда уже знает, что многие здесь верят, будто после крещения станут бессмертными. Будто не умрут. А может, они правы – эта разношерстная толпа, что каждое утро покорно стоит в очереди за едой, что наконец ложится спать не на голодный желудок, эти дети, грязные, запаршивевшие, эти женщины, прячущие под чепцами колтуны, их исхудавшие мужья? Может, именно сейчас их ведет святой дух, святая душа, тот великий свет, отличный от мира и миру чуждый, подобно тому как чужды они сами, сотворенный из другой субстанции, если свет можно назвать субстанцией? И он выбирает себе именно таких, невинных, – освобожденных от оков догм и правил, а они, пока не создадут собственные догмы и правила, действительно чисты, действительно невинны.
Проходит несколько долгих дней, прежде чем удается договориться о следующих пунктах:
1. Пророчества всех пророков о пришествии Мессии уже исполнились.
2. Мессия был истинным Богом, имя которому Адонай, и он принял нашу плоть и за нее пострадал во имя нашего искупления и спасения.
3. С момента пришествия истинного Мессии жертвоприношения и обряды прекращены.
4. Каждый человек должен повиноваться закону Мессии, ибо в нем спасение.
5. Святой Крест является выражением Святой Троицы и печатью Мессии.
6. К вере Мессии-Царя нельзя прийти иначе, кроме как через крещение.
Когда они ставят первые шесть тезисов на голосование, Крыса выступает против крещения, но, увидев поднятые руки, понимает, что бессилен. Он яростно машет рукой и сидит, опустив голову на руки, смотрит в пол, где опилки неохотно впитывают принесенные на подошвах комочки грязи.
– Опомнитесь! Вы совершаете большую ошибку.
Несмотря на свое уродливое лицо, Крыса – хороший оратор и, пользуясь этим, рисует перед собравшимися картину столь печальную, что они начинают склоняться на его сторону. Он утверждает, что их судьба медленно и неуклонно уподобится уделу крестьянина. Этот аргумент начинает перевешивать ближе к вечеру, после еды, когда разогретые тела становятся вялыми, к тому же за маленькими окошками опускаются стальные, как лезвие ножа, сумерки; кажется, что они будут продолжаться вечно.
Крысе удается сформулировать условия крещения в нескольких фразах:
«Крещение состоится не раньше праздника Трех Королей 1760 г. Их не заставят сбривать бороды или отстригать пейсы. Они смогут использовать двойные имена – христианские и еврейские. Будут носить еврейскую одежду. Смогут заключать браки только между собой. Их не станут заставлять есть свинину. Кроме воскресенья, они смогут соблюдать также Шаббат. И сохранят свои еврейские книги, особенно Зоар».
Это успокаивает собравшихся. Они перестают слушать Крысу. Тем более что приезжают старик Шор с Хаей.
Шор подволакивает ноги, Хая поддерживает его, и, хотя никаких внешних увечий не видно, чувствуется, что Элиша пережил потрясение. Он нисколько не похож на того румяного, полного жизненных сил старца, каким был еще год назад. Собственно, непонятно, почему об этом заговорили: связано ли это с приездом Элиши и Хаи, или, может, этот вопрос все время здесь витал, не высказанный до конца, отложенный на потом. Удивительно, но сейчас уже трудно вспомнить, кто первым сформулировал эту идею окончательной победы над врагом. Говоря «враг», они имеют в виду Рапапорта, Менделя, Шмулевича и всех раввинов – сатановских, язловецких, могилевских; а также их жен, которые, встретив на улице еретиков, плюют на них, а в их женщин швыряют камни.
