Пан Любомирский велит принести ящик какого-то особого вина и позвать цыган с музыкой – карты забыты. Сам Моливда очень взволнован, и мысли его то и дело убегают вперед, к каким-то поразительным дням, которые ожидают его в будущем. И, неведомо почему, ему вспоминается тот день, когда на Афоне, под огромным зонтиком неба, он наблюдал путь жука, а голову наполняла монотонная музыка цикад. Так вот куда он пришел.
На следующий день свежевыбритый и при параде Моливда предстает перед архиепископом Львовским.
Ему предоставляют комнату в архиепископском дворце, здесь чисто и приятно глазу. Моливда сразу же отправляется в город, покупает себе на армянском складе турецкий пояс, красивый, искусно расшитый, переливающийся всеми цветами радуги, и еще кафтан. Присматривается к голубому, но верх одерживает прагматизм: он выбирает цвет темной воды, мрачной лазури. Осматривает львовский кафедральный собор, но там холодно, и Моливда поспешно возвращается в свою комнату, принимается раскладывать бумаги. Надо написать письма. Но сперва ежедневный урок – так он решил, чтобы не забыть греческий: перевод Пифагора. Каждый день по несколько строк, чтобы не поглупеть вконец под этим холодным, недружелюбным и просторным польским небом.
«Легкомысленные люди подобны пустым сосудам. Пользоваться ими удобнее всего, если взять за уши». Или: «Мудрец должен покидать сей мир так, как покидают пир». И еще: «Время само превращает полынь в сладкий мёд». «Обстоятельства и необходимость часто заставляют предпочесть врага другу». Моливда решил, что станет включать эти мудрые и выразительные цитаты в письма примаса.
Тем временем цирюльник ставит архиепископу Лубенскому банки. Он простудился, возвращаясь из Варшавы, где провел два месяца, и теперь кашляет. Занавеси балдахина над кроватью задернуты. Ксендз Пикульский стоит неподалеку и смотрит на тонкую полоску полного тела архиепископа, которое терзают ручки цирюльника.
У ксендза Пикульского отчетливое ощущение, что всё это уже было, что он это уже видел, что эти же слова говорил светлой памяти епископу Дембовскому, так же стоял перед ним, как слуга перед хозяином, пытаясь предостеречь. «Отчего церковные иерархи столь наивны?» – думает он и устремляет взгляд на причудливый турецкий узор, украшающий ткань. Говорит:
– Ваше высокопреосвященство, вам не следует соглашаться на столь наглые требования, поскольку это создало бы прецедент мирового масштаба.
Из-за балдахина в ответ раздается лишь стон.
– Им не удалось узаконить свою секту в рамках иудейской религии, поэтому они пытаются провернуть новый трюк.
Ксендз Пикульский ждет какой-нибудь реакции, но, ничего не услышав, продолжает:
– Ну а что это значит – что они хотят сохранить некоторые из своих обычаев и платье? Что должно означать это «соблюдение Шаббата»? Или бороды и прически? Впрочем, сами талмудисты не желают, чтобы шабтайвинники ходили одетые по-еврейски, потому что в их глазах они перестали быть евреями. Они теперь как бродячие псы – никто и ничьи. Это было бы худшим из решений – повесить себе на шею еретиков, ведь мы только недавно от них отделались.
– Кого вы имеете в виду, отец? – доносится из-за балдахина слабый голос.
– Я имею в виду тех несчастных ариан, – отвечает ксендз Пикульский, думая о своем.
– Крещение есть крещение. Крещение такого масштаба Рим оценил бы по достоинству, о да, по достоинству… – хрипло отзывается архиепископ.
– Но только без всяких условий. Мы должны требовать от них безусловного обращения в веру и как можно скорее, желательно сразу же после окончания диспута, который запланирован, как вы, Ваше Высокопреосвященство, знаете, на весну, когда потеплеет. И без всяких «но». Помните, Ваше Высокопреосвященство, что это мы диктуем условия. Первыми должны креститься их предводитель, его жена и дети. Причем максимально торжественно и шумно – насколько это возможно, чтобы все знали и все видели. Это не обсуждается.
Вернувшись во дворец, Моливда видит, что архиепископа осматривает какой-то врач, высокий еврей с мрачным взглядом. Вытаскивает из сундучка всякие стеклышки и прикладывает их к глазам Его Высокопреосвященства.
– Буду носить очки – уже с трудом читаю, – говорит архиепископ. – Вы отлично справились, господин Коссаковский. Вижу, все уже решено. Ваши усилия по приведению этих людей в лоно Католической церкви значительны и очевидны. Вы будете продолжать заниматься тем же, но отныне под моим крылом.
– Мои заслуги невелики, ибо желание этих заблудших детей огромно, – скромно отвечает Моливда.
– Вы меня, любезный, детками не пытайтесь растрогать…
– Что вы сейчас видите, Ваше Высокопреосвященство? Можете прочитать эти буквы? – спрашивает еврей, держа в руке клочок бумаги с кривой надписью: «МЕЛЬНИК МУКУ МЕЛЕТ».
– Мельник муку мелет. Я хорошо вижу, очень хорошо, это просто чудо, – отвечает архиепископ Лубенский.
– Нам обоим известно, что всегда лучше держаться того, кто сильнее, – говорит Моливда.
Видимо, другое стекло тоже подходит, потому что довольный архиепископ восклицает:
