Это странно и удивительно, но на Енту комета впечатления не производит. Если смотреть оттуда, откуда Ента смотрит на всё, более привлекательными кажутся мелкие дела, человеческие; это они являются фундаментом мира. А комета? Всего лишь яркая ниточка.
Ента видит, например, что Иванье в иерархии бытия имеет особый статус; оно не вполне покоится на земле, не вполне реально. Избы стоят сгорбленные, как живые существа, как древние туры, опустившие морды к земле, согревают своим дыханием замерзшую почву. Из окон сочится желтый свет, лучи потемневшего солнца, и он намного сильнее, чем свет свечей. Люди мгновение держатся за руки, а потом едят из одной миски, разламывают хлеб. Дымится каша, отцы ласково кормят ею детей, что сидят у них на коленях.
Гонцы на уставших лошадях везут письма из столицы в отдаленные провинции, баржи, нагруженные зерном, сонно плывут в Гданьск: Висла в этом году не замерзла, а сплавщики приходят в себя после вчерашней пьянки. В усадьбах подсчитывают расходы, однако цифры существуют лишь на бумаге, не обращаются в деньги: всегда лучше рассчитаться мукой и водкой, чем звонкой монетой. Крестьяне подметают гумно, дети играют косточками, оставшимися от пиршества после убоя свиней. Теперь они швыряют их на посыпанный опилками пол и гадают по сложившейся картинке: скоро ли конец зиме? Когда прилетят аисты? На рынке во Львове как раз начинается торговля, слышен стук молотков, которыми сколачивают дощатые прилавки. Горизонт заканчивается где-то за Люблином, за Краковом, на Днестре, на Пруте.
Слова, которые звучат в Иванье, слова величественные и мощные, нарушают границы мира. За ними стоит совершенно иная реальность: нет языка, на котором ее можно было бы выразить. Это как если положить рядом вышитый шелк пятидесяти шести оттенков и серую бумазею – они несравнимы. Енте, которая смотрит из той точки, откуда человек смотреть не способен, это напоминает трещину: мягко и липко, мясисто, множество сторон и измерений, а времени не существует. Тепло, золотисто, светло, мягко. Это подобно диковинной живой плоти, которую обнажает резаная рана, это как сочная мякоть, которая показывается из-под лопнувшей кожицы.
Ris 448. Kometa Ciemna
Именно так приходит в мир Шхина.
Яков говорит о ней все чаще, сначала ее имя упоминается редко, но это новое могущественное присутствие быстро распространяется по деревне.
– Дева идет впереди Бога, – заявляет однажды Яков, подводя итог долгому зимнему вечеру. Уже за полночь, печи остыли, и мороз мышкой протискивается в щели комнаты. – Это врата к Богу, и только через них можно к Богу прийти. Так же как кожура предшествует плоду.
О ней говорят: Вечная Дева, Царица Небесная, Заступница.
– Мы как раз и будем прятаться под ее крылами, – продолжает поучать Яков. – Каждый увидит ее по-своему.
– До сих пор вы думали, – говорит он однажды зимним утром, – что Мессия будет мужчиной, но он не может служить мерой, поскольку основа – Богородица, это она станет истинной спасительницей. Она поведет за собой все миры, ибо все доспехи переданы в ее руки. Давид и Первый пришли, чтобы показать дорогу к ней, но не сумели ничего завершить. Поэтому я завершу начатое ими дело.
Яков закуривает свою длинную турецкую трубку, и ее жар озаряет глаза тусклым нежным светом, а опущенные веки моментально скрывают эту вспышку.
– Наши предки вообще не знали, чтó ищут. Разве что некоторые осознавали, что на самом деле во всех писаниях и мудростях ищут Деву. На ней все покоится. Как Иаков нашел Рахиль у колодца, так и Моисей, придя к источнику, нашел там Деву.
Янкель, молодой раввин из Глинно, вдовец, недавно похоронивший и жену, и ребенка, весной прибыл в Иванье, поддавшись уговорам Нахмана, с которым много лет назад учился у хасидов. Теперь они оба ведут себя несколько демонстративно, подчеркивая свою взаимную привязанность. Но, похоже, больше того, что их разделяет, нежели объединяет. Во-первых, рост: Янкель вырос, а Нахман – нет. Они напоминают тополь и можжевельник. Невозможно не улыбнуться, видя их рядом. Нахман – энтузиаст, Янкель из Глинно исполнен печальной сдержанности, к которой здесь, в Иванье, добавляется еще и страх: несмотря ни на что, это место наводит на него ужас. Он прислушивается к словам Франка и смотрит, как реагируют на них люди. Те, кто сидит ближе, не отрывают глаз от оратора, от них не укроется ни один жест; те, что сидят сзади, несмотря на тусклый свет нескольких ламп, мало что видят и слышат. Но когда звучит слово «Мессия», по комнате проносится вздох, а может, и стон.
Янкель из Глинно, поскольку у него есть родственник во львовской общине, приносит им известие о том, что евреи-талмудисты со всего Подолья написали письмо Якову Эмдену в Альтону с просьбой дать совет. И, говорит Янкель, раввины в очередной раз послали своих представителей в высшую инстанцию церковной власти – в самый Рим, к папе.
