Глядя на него, я вижу, что есть люди, которые от рождения обладают тем, для чего я не умею подобрать слов и что заставляет других благоговеть перед ними и испытывать к ним почтение. Я не знаю, в чем здесь дело – в стати или манере держать голову, в пронзительном взгляде, походке? А может, в некоем духе, витающем вокруг таких людей? В ангеле, который сопровождает такого человека? Куда бы он ни вошел, будь то нищий сарай или роскошный зал, все взоры обратятся к нему, и в глазах окружающих появится выражение удовлетворения и признания, хотя ничего еще не сделано, ничего не сказано.
Я много раз внимательно рассматривал лицо Якова – в том числе когда он спал. Я уже говорил – это лицо не красиво, но оно бывает красивым. Это не уродливое лицо – но оно бывает отвратительным. Глаза Якова могут становиться ласковыми и печальными, как у ребенка. Эти же самые глаза умеют смотреть безжалостно, как глаза хищника, наблюдающего за своей добычей. Тогда в них можно увидеть нечто насмешливое, ироничное, от чего тело пронизывает холод. Я даже не знаю точно, какого они цвета, потому что и он меняется. Иногда они совершенно черные, без зрачков и непроницаемые. В другой раз приобретают золотисто-коричневый оттенок, как темное пиво. Однажды я заметил, что в своей глубочайшей сути они желтые, как у кошки, просто их затемняет для окружающих легкая тень.
Я позволяю себе писать о Якове таким образом, потому что люблю его. И любя, предоставляю ему бóльше прав и привилегий, чем кому-либо другому. Но я боюсь впасть в любовь слепую, преувеличенную и болезненную, как у Гершеле, который, если бы только мог, лежал у ног Якова, как пес.
Мы в Иванье много изучаем Троицу, и мне показалось, что я сумел уловить ее смысл.
Ведь какова, в сущности, наша задача, если не установление равновесия между единством Бога и множественностью созданного им мира? Разве мы, люди, не брошены в это «между»: между Одним и миром границ? Неохватное «между» обладает странной критической точкой – Двоицей. Это первый опыт мыслящего человека: когда он замечает эту пропасть, которая появляется между ним самим и остальным миром. Это болезненное Два, основной разлом тварного мира, который порождает противоречия и всякого рода дуализмы. То и это. Я и ты. Левое и правое. Ситра Ахра[152], то есть другая сторона, изнанка, демонические силы в обличье разбитых черепков сосудов, которые не удержали свет, будучи расколоты (Швират ха-келим[153]), – это и есть Два. Возможно, без этого мир был бы совершенно иным, хотя это трудно себе представить; вероятно, Яков сумел бы. Однажды мы до поздней ночи пытались одолеть эту задачу, но наши головы уже мыслят в этом ритме: два, два, два.
Троица свята, как мудрая жена, она примиряет противоречия. Два, как молодая лань, перепрыгивает через нее. Потому она и святая, что укрощает зло. Однако поскольку Троица вынуждена постоянно восстанавливать равновесие, которое сама же нарушает, сама она тоже шатка, и лишь Четыре являет подлинную святость и совершенство, восстанавливающее божественные пропорции. Не зря имя Бога состоит из четырех букв, и все стихии мира определены им таким образом (Ерухим однажды сказал мне, что даже животные способны сосчитать до четырех!), и все, что в мире важно, – должно быть четверным.
Однажды Моше взял на кухне тесто для халы, принес его, а потом начал лепить какую-то форму. Мы смеялись над ним, а больше всех Яков, потому что невозможно себе представить нечто менее подходящее друг к другу, чем Моше и кухонные хлопоты.
– Что это? – спросил он нас, показывая результаты своего труда.
Мы увидели на столе слепленный из теста алеф, о чем ему хором и заявили. Тогда Моше взял концы вылепленной из теста священной буквы и несколькими простыми движениями выпрямил их.
– А это что такое? – снова спросил он.
Это был крест.
Ибо, как утверждал Моше, священная буква есть зачаток креста, его первоначальная форма. И будь это живое растение, оно со временем выросло бы в крест. А в кресте сокрыта великая тайна. Ибо Бог един в трех обличьях, а к тройственности Бога мы добавляем Шхину.
Однако это знание предназначено не для всех. Люди, собравшиеся в Иванье, настолько отличались по происхождению и опыту, что мы сообща решили не делиться с ними этим сокровенным знанием, чтобы они не поняли его превратно. Когда меня спрашивали о Троице, я подносил руку ко лбу и касался кожи: «Бог Авраама, Исаака и Иакова».
Были и такие разговоры, которые мы вели лишь друг с другом, маленькой группой и понизив голос, потому что стены иваньевских изб бывали щелясты, – когда заканчивали писать письма, пальцы у нас оказывались выпачканы чернилами, а усталые глаза отдыхали, вглядываясь в танцующее пламя свечей. Тогда Моливда рассказывал нам о верованиях богомилов, как он их называл, и мы с удивлением обнаруживали, что у нас с ними много общего: словно путь, по которому шли и мы, и они, был поначалу единым, а затем разделился, чтобы когда-нибудь, возможно, снова объединиться – совсем как две дороги в нашем Иванье.
