Поэтому, когда Пинкас пишет бумаги и когда его перо доходит до слова «шмад», то есть «крещение», рука просто отказывается его выводить и отвергает шин, мем и далет, будто это не безобидные буквы, а некие заклятья. Вместо этого ему вспоминается история другого вероотступника, Нехемии Хайона, который прославился, когда Пинкас был молод. Этот тоже отдавал предпочтение саббатианским идеям и, проклятый соплеменниками, скитался по всей Европе и отовсюду был изгнан. Двери одна за другой захлопывались перед ним. Говорят, когда он приехал в Вену, больной и уставший, венские евреи также не пустили его на порог и не было никого, кто бы осмелился дать ему хотя бы чашку воды. Тогда Хайон сел в каком-то дворе, прямо на землю, и плакал, и даже не признался, что он еврей, так ему было стыдно, а когда прохожие спрашивали, что с ним, говорил, что он турок. По всей Европе ни один саббатианец не мог рассчитывать ни на гостеприимство порядочных евреев, ни на пищу, ни на доброе слово, вообще ни на что. Но тогда этих вероотступников было мало. Сегодня «свои» найдутся в любом городе.
Недавно Пинкас оказался свидетелем того, как раввины на собрании говорили о книге этих отступников, которую те считают святой. Хотя «говорили» – слишком громко сказано, скорее они шептались, обменивались намеками. Пинкас, который вел протокол, только навострил уши, потому что, когда заговорили об этой дьявольской книге, ему велели перестать записывать. Раввин Рапапорт, этот святой человек, сказал только, что достаточно прочитать два-три абзаца, чтобы волосы по всему телу встали дыбом – столько этот проклятый текст содержит богохульств против Бога и мира, и все в нем поставлено с ног на голову. Ничего подобного никто в жизни своей не видал. Каждое слово этого мерзкого текста должно быть тщательно вымарано.
Прижимаясь к обшарпанной стене, мелкими шажками, Пинкас проскальзывает к тому месту, где можно нанять телегу. Оштукатуренная стена оставляет на рукаве белесый след. Кто-то недавно сказал ему, будто видел Гитлю на рынке. Что она была одета как служанка и в руке несла корзину. Но, может, это была и не Гитля, а кто-то очень на нее похожий. Поэтому, закончив работу у раввина Рапапорта, Пинкас, вместо того чтобы отправиться прямиком домой, гуляет по улицам Львова, заглядывая женщинам в лицо – кое-кто даже принимает его за старого развратника.
По пути он встречает своих друзей, старых торговцев, которые, склонившись друг к другу, на повышенных тонах и с выражением тревоги на лицах что-то обсуждают. Пинкас присоединяется к ним и снова слышит то же самое – то, о чем со вчерашнего дня гудит весь город.
Два еврея из Каменец-Подольского переоделись крестьянами и, вооружившись пиками, пытались похитить дочь одного из них, вышедшую замуж за Лейбу Абрамовича и вместе с ребенком уже готовившуюся к крещению. Избили обоих, мужа и жену. Даже убей они ее – это было бы правильнее, чем позволить креститься.
Так что Пинкасу не очень понятен оборот, который принимают споры раввинов. При этом они ссылаются на некое письмо, в котором говорится, что следует отсечь от себя этих вероотступников, избавиться от них, как от зараженной гангреной конечности, навсегда изгнать из святой общины, осудить и, наконец, заставить кануть в небытие. Пусть имена их будут забыты. Он выучил это письмо наизусть, так как переписывал его сотни раз.
