Авраам ха-Коэн из Замостья – Якову Эмдену в Альтоне.
Люблинская община дорого заплатила за лекарство для зачумленного мира. Наши мудрецы, собравшиеся в Константинове, чтобы обсудить это дело, постановили, что нет здесь иного пути, кроме как применить хитрость и принудить этих зачумленных креститься, ибо написано: «И станут жить раздельно». Пусть эта чума будет навсегда отрезана от детей Израиля. И, слава Богу, некоторые из них уже крестились, в том числе проклятый Элиша Шор, да изгладится в памяти его имя. А за теми, кто еще не крещен и все еще носит еврейскую одежду и приходит молиться в молитвенные дома, мы будем внимательно следить и, как только обнаружим их тайные намерения, сообщим о них христианским властям. По этой причине мы уже отправили нашего посланника во Львов, чтобы, добравшись туда ранее злодейской секты, он был принят папским нунцием и перед ним отчитался. Лишь бы нашлась возможность бросить этих разрушителей, собак, вероотступников, действующих против Бога, в темницу и наложить на них проклятие, как мы поступили несколько лет назад с неким Моше из Подгайцев и их проклятым предводителем – Яковом Франком.
Пинкас глубоко убежден в верности старой традиции отцов – ничего не говорить в вопросах, связанных с Шабтаем Цви: ни хорошего, ни дурного, не проклинать и не благословлять. То, о чем не говорят, перестает существовать. Он наблюдает правдивость этой мудрости, сидя на трясущейся телеге под полотняным навесом. Вот как велика сила слова: там, где оно отсутствует, мир исчезает. Рядом с ним сидят празднично одетые крестьянки: похоже, собрались на свадьбу, и два пожилых еврея, он и она. Они робко заговаривают с Пинкасом, но тот не слишком словоохотлив.
Зачем говорить? Если хочешь, чтобы кто-то исчез из мира, не применяй меч и огонь, не применяй насилие. О таком человеке следует молчать, никогда не называть его по имени. Таким образом, он навсегда погрузится в забвение. А тому, кто станет о нем спрашивать, следует пригрозить херемом.
Будучи посланником рабби Рапапорта, Пинкас останавливается у борщевского раввина. Он привез целую сумку бумаг и писем. Включая то самое, о вероотступниках. Его зачитывают всем членам общины вечером, в тесном помещении, где к потолку взлетают маленькие кусочки сажи от коптящих свечей.
На другой день Пинкас идет в борщевскую микву. Это сарай с окнами, которые забиты досками, и провалившейся крышей. Внутри он разделен на две части: в одной, черной от сажи, закопченный костлявый банщик как раз бросает буковые полена в печь и греет в котле воду, а в другой, в полумраке, стоят две деревянные ванны для женщин. Далее в землю врыта емкость вместимостью сорок ведер. По периметру – пепелище свечей. Неровный слой стеарина и сала окружает бассейн скользким, ароматным ободком, испещренным фитильками. Пинкас семьдесят два раза погружается в теплую воду, потом садится на корточки, так, чтобы вода доходила до подбородка. Рассматривает всплывшее на поверхность седоватое облако бороды. Только бы она нашлась, думает Пинкас и мысленно повторяет эти слова: только бы она нашлась, нашлась целой и невредимой, я прощу ее, только бы нашлось это дитя с нежной душой, только бы нашлось.
Она продолжается долго – эта исполненная тревоги тайная молитва, потому что никто не знает о планах Пинкаса. Лишь когда по телу пробегает дрожь, он осознает, что уже поздний вечер: грязный костлявый банщик куда-то делся, а огонь под котлом совсем погас. Пинкас в микве один. Царапая кожу, он вытирается грубым льняным полотенцем. На следующий день, доверившись милости Господа, делая вид, что возвращается во Львов, нанимает жалкого возчика с телегой и отправляется в Иванье.
