– Не рассказывайте, отче. В Рогатине я всегда был при Шорах, со времен чумы. Люди забыли, что и как. Зачем об этом болтать? А теперь мы все равно все вместе идем к Господу Иисусу и Деве Марии…
Ксендз вдруг вспоминает, зачем здесь эти еврейские толпы, и понимает парадоксальное положение этого парня со сломанным зубом. Ведь они теперь крестятся, так надо было ему оставаться тем, кем он был, стоять на месте, они бы сами к нему пришли. Он неуклюже пытается объяснить свою мысль Грицко, но тот загадочно говорит:
– Это не одно и то же.
И исчезает в толпе.
Плохой момент выбрал ксендз-декан Бенедикт Хмелёвский, чтобы отправиться во Львов по своим делам.
Отовсюду тянутся телеги, полные евреев, за ними с криками бегут христианские дети, а жители Львова стоят на улицах и с изумлением смотрят: что такое стряслось? Ксендза на бегу толкает какая-то мещанка и, словно бы в качестве объяснения и извинения, пытается поцеловать ему руку, но в спешке промахивается, так что лишь восклицает, обернувшись: «Евреев крестить будут», будто это оправдывает ее волнение и спешку.
– Шабтайвинники! – раздаются отдельные возгласы, но языки запутываются в трудном слове, поэтому его пускают дальше, и оно перекатывается из уст в уста, пока неудобная угловатость не смягчается и не сглаживается.
– Шабтайсвинники! – пытается кто-то переиначить, но это тоже не подходит. Как это выкрикивать, как восклицать? И слово вдруг возвращается с другой стороны, более гладкое и ровное, словно камень, которым годами забавлялась вода.
– Шапласвинки, шапласвинки! – кричат на этой стороне улицы, но другая уже начинает:
– Тюрбанники, тюрбанники!
Люди, проходящие через этот шквал оскорблений – потому что слова отлиты так, чтобы служить оскорблениями, – кажется, слышат, но не понимают очевидного. Может, не узнают себя в этом скандированном иноязычии.
Ксендз не может забыть Грицко, и его бездонная память, сметающая в голову все, что попадается на пути, все, что глаза ксендза видели, а уши слышали, возвращается к давним временам, когда в начале века Радзивилл – кажется, Кароль – издал указ о том, чтобы евреи не принимали к себе на службу христиан. Кроме того, раз и навсегда запрещались любые смешанные браки. Поэтому разразился чудовищный скандал, когда в 1716 или 1717 году (ксендз был послушником у иезуитов) оказалось, что две христианки приняли иудейскую религию и перебрались в еврейский квартал. Одна из них была уже вдовой, дочь, как хорошо помнит ксендз Бенедикт, какого-то попа Охрида из Витебска, и с большим упорством защищала свое обращение и отказывалась проявить раскаяние. Вторая – молодая девушка из Лежайска, обратившаяся в иудаизм из любви и последовавшая за своим возлюбленным. Когда их обеих схватили, женщину постарше сожгли на костре, а младшую обезглавили мечом. Вот как закончили свою жизнь эти несчастные. Ксендз помнит, что наказание для супругов этих женщин было гораздо более мягким. Оба получили всего по сотне ударов бичом и должны были возместить судебные расходы, кроме того, их обязали пожертвовать Церкви воск и сало. Сегодня никто не стал бы карать их смертью, думает ксендз Бенедикт, просто вышел бы грандиозный скандал. Но, с другой стороны, кому нужен этот сирота, кого он интересует? Однако не будет ли лучше для его бессмертной души, если кто-нибудь донесет на него властям? Но это отвратительная мысль, и ксендз тут же ее отгоняет. Они все равно остаются в выигрыше: один перешел на ту сторону, зато вот-вот сотни, а может, и тысячи перейдут на эту.
Поскольку к епископу по своему делу ему попасть не удается, Бенедикт Хмелёвский хотел бы, раз уж оказался во Львове, напечатать несколько сочиненных им рассказов, чтобы можно было послать друзьям, особенно епископу Залускому, ну и пани Дружбацкой, на добрую память о своей скромной особе. Он отобрал наиболее интересные и еще несколько стихотворений, одно – специально для нее, но стесняется нести в иезуитскую типографию, где несколько лет назад печатали его «Новые Афины», поэтому нашел небольшую типографскую мастерскую Гольчевского. И теперь стоит перед скромной витриной: раздумывая, чтó сказать, когда войдет внутрь, притворяется, будто рассматривает выставленные брошюры.
Люди прячутся от солнца в тени подворотен, народу столько, что ступить некуда, жара, так что ксендз отходит назад и оказывается во дворе трехэтажного здания с темным фасадом. Он проверяет, в порядке ли сумка, на месте ли документы, подтверждающие его невиновность. И еще вспоминает, что сегодня 25 августа 1759 года, день памяти святого Людовика, короля Франции, а поскольку он был королем миролюбивым, ксендз верит, что сегодня удастся договориться и решить его собственную проблему миром.
