Пинкас задумывается: как он представлял себе Франка? Он не помнит. Лазурно-пурпурные пятна заняли все место в его мозгу. Пинкаса тошнит. Даже когда он отворачивается от этого горделивого шествия Якова Франка сквозь восхищенную толпу и с притворным отвращением сплевывает, тот все равно продолжает сидеть в его голове.
Поздней ночью, почти в полночь (Пинкасу не спится), чтобы успокоить разум, он решает написать отчет и отнести его в кагал. Пускай присовокупят к прочим бумагам. Написанное слово останется навсегда, а цвета, даже самые яркие, поблекнут. Написанное слово священно, а после всего каждая буква вернется к Богу и ничто не будет забыто. А картинка – что? Ерунда. Раскрашенная пустота. Будь она сколь угодно яркой и насыщенной – рассеется как дым.
Эта мысль придает Пинкасу силы, и он вдруг видит истинные, как ему кажется, пропорции. Что такое рост, красота, звучный голос? Не более чем одежда. В ярком солнечном свете все выглядит иначе, во мраке ночи вся эта яркость бледнеет и лучше видно то, что скрыто.
Пинкас размашисто выводит первые слова: «Я собственными глазами видел…» Теперь он старается быть объективен, забыть о пальто и карете и даже представляет себе Якова обнаженным. Он цепляется за эту мысль. Видит худые, кривые ноги и впалую грудь, покрытую редкими волосами, одно плечо выше, другое, наверное, ниже. Окунает перо в чернила и держит его над бумагой до тех пор, пока на кончике не соберется опасная черная капля; тогда Пинкас осторожно стряхивает ее в бутылочку и пишет:
Его фигура была довольно жалкой, скрюченной, лицо уродливым, грубым. Нос кривой, вероятно, вследствие какого-то удара. Волосы растрепанные, тусклые, зубы черные.
Написав «зубы черные», он пересекает невидимую и незаметную границу, но, забывшись, совершенно не осознает этого.
Он вообще был похож не на человека, а на какого-то демона или зверя. Двигался стремительно, в жестах отсутствовала плавность.
Пинкас снова окунает перо в чернила и задумывается; что за привычка думать, держа на весу перо, наверняка получится клякса – но нет, перо набрасывается на бумагу и ожесточенно царапает:
Он якобы владел многими языками, но на самом деле ни на одном из них не умел подобающим образом выразиться или написать что-либо разумное. Поэтому, когда он говорил вслух, звуки резали ухо, голос был визглив и пискляв, и лишь те, кто хорошо его знал, могли понять, что он имеет в виду.
Кроме того, он не получил никакого приличного образования, знал только то, что случайно слыхал, поэтому в знаниях его было полно дыр. Он больше разбирался в сказках, которые рассказывают детям, а его последователи все как один в эти сказки верили.
И Пинкасу уже кажется, что он видел не человека, а трехглавую бестию.
17 сентября 1759 года, после торжественной мессы, Яков Франк крестится и принимает имя Иосиф. Таинство крещения совершает митрополит Львовский Самуэль Гловинский из Гловно. Его крестные – Франтишек Ржевуский, которому едва исполнилось тридцать, элегантный, одетый на французский манер, и Мария Анна Брюль. Яков Франк склоняет голову, и святая вода увлажняет его волосы, стекает по лицу.
Сразу после Франка наступает черед Крысы, одетого на шляхетский, польский манер, и в этом новом наряде его асимметричное лицо даже приобретает своеобразное благородство. Он – Бартоломей Валентий Крысинский, его крестные – униатский епископ Шептицкий[164] и жена воеводы черниговского[165] Миончинская.
Ris 521. Trojglowy Frank
За Крысой стоит целая группа евреев, от которой то и дело кто-нибудь отделяется и подходит к алтарю. Сменяют друг друга крестные в праздничных, богатых одеждах. Играет орган, отчего высокий, красивый свод собора кажется еще выше – где-то там, сразу за крутыми арками, находятся небеса, на которые, вне всяких сомнений, попадут все, кто сейчас крестится. Терпкий запах высоких желтых цветов, которыми украшен алтарь, смешиваясь с запахом ладана, обретает изысканность, словно в соборе распылили лучшие восточные благовония.
