В это мгновение с рыночной площади доносится какой-то шум и кажется, будто толпа хором вздыхает. Мелкими шажками, тяжело дыша, ксендз выходит на солнце, ему удается протиснуться почти к самой улице. Теперь он видит, чтó так потрясло зевак: карета, запряженная шестеркой лошадей, все пары разной масти, карету сопровождают двенадцать всадников, одетых в богатое турецкое платье. Карета объезжает рыночную площадь и возвращается на Галицкое предместье, где временно живут евреи – прямо на своих телегах. Там Хмелёвский замечает полосатый шатер – турецкий, яркий, окруженный людьми. И вдруг его осеняет одна мысль, насчет беглеца Яна. Старик Шор ему кое-что должен за те книги, что хранились в кладовой плебании. Ксендз поспешно выбирается из гудящей возбужденной толпы и теперь улыбается всем и каждому.
Львовские армянки отличаются от львовских полек размером чепца. У армянских купчих чепец огромный и по краю отделан зелеными складочками, а надо лбом еще лента, в то время как польские женщины носят чепцы белые, накрахмаленные и не такие большие, зато привлекают внимание гофрированными воротничками, из-под которых свисают две-три нити бус.
Катажина Дейм, почтмейстерша, жена начальника королевской почты во Львове, также носит польский чепец и воротничок. Но без бус, поскольку она в трауре. Шагает по Галицкому предместью своей размашистой походкой и не может надивиться толпе. Сплошь в темном, бормочут по-своему, чужаки – евреи. Женщины с детьми – вцепившимися в их юбки и на руках, мужчины, худые, что-то горячо обсуждающие, все стоят небольшими группами, а с неба уже изливается жар. Там, где еще остался клочок свободной земли, они садятся прямо на траву и едят; какие-то мещанки разносят в корзинах буханки хлеба, соленые огурцы и головки сыра. Над всем этим мухи – августовские, наглые и приставучие, – лезут в глаза, садятся на еду. Какие-то мальчишки тащат две корзины крупных орехов.
Катажина Дейм смотрит с неприязнью, пока ее служанка Марта не приносит известие о том, что это евреи, приехавшие креститься. Тогда с нее словно спадают какие-то очки, хоть она и не подозревала об их существовании. Катажину вдруг охватывает волнение: «Пресвятая Богородица! Они приехали креститься! Правы те, кто говорит о конце света. Значит, случилось так, что величайшие враги Господа Иисуса Христа будут креститься. Их грешное упрямство смягчилось, они осознали, что нет спасения вне святой Католической церкви, и теперь, будто раскаявшиеся дети, присоединяются к нам. И хотя пока еще выглядят по-своему, чудаковато, в этих лапсердаках и с бородами до пояса, но скоро станут такими же, как мы».
Катажина Дейм смотрит на одно семейство: сплошные девочки; мать с грудным младенцем неуклюже слезает с телеги, и возчик подгоняет ее, потому что телега должна как можно скорее возвращаться в предместье за остальными. Узелок, который был у нее на спине, падает, оттуда вываливаются выцветшие тряпки и нитка бус – мелких, потемневших. Женщина смущенно подбирает их, словно миру открылись самые сокровенные ее тайны. Катажина проходит мимо, и вдруг к ней подбегает маленький мальчик, лет шести или семи, и, глядя на нее улыбающимися глазами, очень довольный собой, говорит:
– Слава Иисусу Христу!
Она машинально, но торжественно отвечает:
– Во веки веков, аминь.
И тут же прикладывает руку к сердцу, слезы наворачиваются на глаза. Катажина присаживается рядом с мальчиком на корточки, хватает его за запястья, а он смотрит ей прямо в полные слез глаза, по-прежнему улыбаясь, маленький шалопай.
– Как тебя зовут?
Мальчик решительно отвечает на прихрамывающем польском:
– Хилелек.
– Красиво.
– А потом меня зовут Войцех Маевский.
Катажина Дейм не может сдержать слез.
– Хочешь крендель?
– Да, крендель.
Позже она рассказывает сестре, Гольчевской, в мастерской своего светлой памяти шурина, с красивой железной вывеской:
– …маленький еврейчик и говорит: «Слава Иисусу Христу», ты когда-нибудь видела такие чудеса? – Катажина взволнована до глубины души, глаза у нее снова наполняются слезами. После смерти мужа она часто плачет, каждый день, все кажется ей совершенно невыносимо печальным, и ее охватывает огромная обида на весь мир. И тут же под этой обидой – гнев, который на удивление легко переходит в растроганность, а потом вдруг от осознания огромных несчастий этого мира руки у нее опускаются, и любая мелочь доводит до слез.
Обе сестры – вдовы, но вторая лучше переносит вдовство, потому что получила в наследство от мужа печатную мастерскую, в сущности, маленькую типографию, где выполняет кое-какие мелкие заказы и пытается конкурировать с более крупным предприятием иезуитов. Она занята разговором с ксендзом, сестру слушает вполуха.
