Только в экипаже они вздыхают свободно. И Яков, как это случилось однажды в Смирне, когда он тоже был доволен, привлекает Моливду к себе и, смеясь, целует в губы.
Возле дома Якова ждет Нахман-Петр Яковский с Ерухимом Дембовским.
Яков приветствует их каким-то новым, странным жестом, которого Моливда прежде не видел: подносит руку ко рту, а затем прикладывает к сердцу. И те, по своему обыкновению, доверчиво, не задумываясь, повторяют его, и вот уже кажется, что так всегда и было. Они наперебой расспрашивают о деталях, но Яков проходит мимо и исчезает в дверях. Моливда же, словно пресс-секретарь, словно королевский министр, спешит следом и поясняет:
– Он с легкостью убедил нунция. Как ребенка.
Моливда знает, что именно это они хотят услышать. И видит, какое впечатление это производит. Он открывает перед Яковом двери и следует за ним, а Нахман и Ерухим семенят позади. Ему кажется, что вернулось то, что было когда-то, – радость находиться рядом с Яковом и греться в лучах его необыкновенного, хоть и скрытого от людских глаз ореола.
Коссаковская передвигается в маленьком скромном экипаже, всегда одетая в темное платье, любимых коричневых и серых оттенков, на груди большой крест. Чуть сгорбленная, она широкими шагами преодолевает расстояние от экипажа до очередного крыльца. За один день Коссаковская может посетить четыре-пять домов, не заботясь о том, что на улице холодно или что платье не подходит для визитов. Лакеям у дверей она бросает только: «Коссаковская» – и прямо в пальто проходит в комнаты. За ней Агнешка, пытающаяся успокоить шокированную прислугу. С момента прибытия в Варшаву их часто сопровождает Моливда, которого Коссаковская представляет как своего чрезвычайно просвещенного кузена. В последнее время Моливда помогает ей с покупками, так как на Рождество Катажина собирается домой. На Краковском предместье в магазине, где продают товары из Вены, они полдня рассматривали кукол.
Моливда рассказывает Коссаковской о смерти реб Мордке и Гершеле.
– Хана, жена Франка, уже знает? – спрашивает Катажина, заглядывая под широкие юбки элегантных кукол, чтобы убедиться в наличии длинных панталон с кружевами. – Может, не стоит ей говорить, тем более что, насколько мне известно, она снова ждет ребенка. До нее только дотронься – сразу беременеет. Учитывая, как редко они видятся, это поистине чудо.
Коссаковская готовит для Ханы усадьбу в Войславицах и, обыкновенно прижимистая, теперь сорит деньгами. Тащит Моливду на улицу Медовую, где продают красивый китайский фарфор, чудесный, такой тонкий, что чашки просвечивают насквозь. Все украшено пейзажами – именно такую посуду Коссаковская хочет купить Хане в ее новый дом. Моливда пытается отговорить Катажину: зачем Хане такие хрупкие вещи, которые не переживут в целости и сохранности ни одного путешествия, но потом умолкает, потому что постепенно догадывается, что Хана и все эти пуритане, как называет их Коссаковская, стали для нее словно бы детьми, непослушными и хлопотными, но все же детьми. Именно поэтому вместо того, чтобы остаться в Варшаве на второе торжественное крещение в присутствии короля, она предпочитает вернуться на Подолье. Когда Катажина в последний раз виделась с Франком, то велела ему заняться делами здесь, в то время как она позаботится об оставшихся. Войславицы – собственность ее двоюродной сестры и подруги, Марианны Потоцкой, богатый городок, с большой ярмаркой и мощеной рыночной площадью. Усадьба, принадлежащая самой Коссаковской, находилась в аренде у местного эконома и уже освобождена, стены покрашены, все отремонтировано. Остальная часть свиты Ханы может пожить в фольварке до тех пор, пока Яков не раздобудет землю, где они осядут уже окончательно.
– На что они будут существовать? – рассудительно спрашивает Моливда, наблюдая, как продавец заворачивает каждую чашку в папиросную бумагу, а потом еще дополнительно в паклю.
– На то, чем им помогут, и на то, что у них есть. Впрочем, зима торговле не помеха. А весной они получат семена и смогут сеять.
Моливда улыбается:
– Я прямо так и вижу эту картину.
– Там же есть всякие ярмарки и лавочки…
– Все уже десятилетиями, а может, и столетиями занято другими евреями. Нельзя просто так запустить одних людей туда, где живут другие, и смотреть, что из этого выйдет.
– Посмотрим, – говорит Коссаковская и с довольным видом расплачивается.
Моливда с ужасом видит, что куклы стоят целое состояние. По грязному от лошадиного навоза снегу они возвращаются к экипажу.
Укладывая покупки, Моливда еще сетует, что из них всех только Яков годится для того, чтобы посещать салоны. Еще его ужасают суммы, которые Франк тратит в столице; эти роскошь и великолепие раздражают людей. Коссаковская соглашается:
– К чему карета, запряженная шестеркой лошадей? К чему эти шубы, шапки и драгоценности? Мы здесь пытаемся представить их бедными, благородными людьми, а он так роскошествует. Ты с ним говорил?
