На следующий день после похорон Яков и Моливда уехали в Варшаву, а остальные остались в Люблине, так как Крыса подал иск о нападении и побоях и потребовал от здешней еврейской общины большой компенсации. А поскольку все были на нашей стороне, суд должен был состояться быстро и приговор обещал быть благоприятным. Меня это мало интересовало. Я ходил по люблинским костелам, сидел на скамьях и думал.
Больше всего я размышлял на тему Шхины. Я чувствовал, что в это ужасное время именно она выходит из мрака, мечется среди оболочек и подает знаки, и мне вспомнилась наша с реб Мордке поездка в Стамбул. Это Оно, Божественное Присутствие, поселилось в злом мире – некто невообразимый и не имеющий формы, и все же материальный, алмаз в куче черного угля. А теперь мне все вспомнилось, ведь это реб Мордке посвятил меня в тайны Шхины. Это он водил меня во всякие святые места, поскольку был свободен от предрассудков, какими страдают многие евреи. Оказавшись в Стамбуле, сразу же, на следующий день после приезда, мы отправились в Софию, великий храм этой христианской Марии, матери Иисуса, о которой реб Мордке говорил, будто она близка к Шхине. Это меня потрясло. Сам я тогда ни за что бы не вошел в христианскую церковь, да и сейчас – хотя теперь это мечеть – чувствовал себя здесь неуютно и с радостью пропустил бы этот урок. Мои глаза не привыкли к живописи. Когда я увидел на стене большой портрет женщины, которая к тому же настойчиво в меня вглядывалась, мне стало душно, как никогда в жизни, и сердце начало колотиться, так что я захотел уйти, но реб Мордке схватил меня за руку и заставил вернуться. Мы сидели на холодном полу, у стены, на которой виднелись какие-то греческие надписи, вероятно, вырезанные здесь столетия назад, и я медленно приходил в себя, наконец дыхание успокоилось, и я снова мог смотреть на это чудо.
Женщина появляется из стены, высоко в сводчатом куполе, над головами, мощная. На коленях, словно некий фрукт, она держит ребенка. Но важен не ребенок. На ее нежном лице нет человеческих чувств, лишь то, что лежит в основе всего: любовь, не знающая никаких условий. «Я знаю, – говорит она, не открывая рта. – Я все это знаю и вижу, и ничто не ускользает от моего понимания. Я здесь с начала мира, скрытая в мельчайших частицах материи, в камне, в раковине, в крылышке насекомого, в листе дерева, в капле воды. Рассеки ствол, и я там буду, расколи камень, и найдешь меня там».
Вот что словно бы говорила эта величественная фигура.
Мне казалось, что она раскрывает какую-то очевидную истину, но я тогда не умел ее понять.
Моливда и Яков смотрят со стороны Праги[170] на Варшаву. Они видят город, расположенный на высоком берегу, кажущийся ржаво-бурым из-за цвета стен и крыш домов, которые прижаты один к другому тесно, как пчелиные соты. Крепостная стена из красного кирпича кое-где уже совсем разрушилась, и ее подминают под себя корни деревьев. На холме над городом царят колокольни костелов: стрельчатая – кафедрального собора Святого Иоанна, пузатая – костела Иезуитов, на заднем плане кирпичная угловатая – костела Святого Мартина на улице Пивной, и, наконец, со стороны Вислы – высокая Маршалковская башня. Моливда указывает рукой на каждую, будто демонстрирует свои владения. Еще Королевский замок с часами и живописно разбитыми на склоне садами, сейчас покрытыми тоненьким слоем первого снега. В этом пейзаже, абсолютно плоском и ровном, холм и город кажутся каким-то исключением из правил.
Уже опускаются сумерки, и паром на левый берег не пойдет. Так что они останавливаются на ночлег в прибрежной корчме, приземистой и задымленной. Поскольку оба одеты как вельможи и требуют чистую комнату с отдельными кроватями, хозяин особенно почтителен. На ужин гости заказывают жареных цыплят и кашу с салом, а также сыр и соленые огурцы, которые Якову не нравятся – не будет он их есть. Он тих и сосредоточен. Лицо выбрито, на подбородке небольшая ямочка, и еще вечные круги под глазами, сейчас они особенно заметны, поскольку нижняя часть лица светлее. На Якове высокая меховая шапка, так что хозяин корчмы принимает его за турка, возможно, посла.
Взгляд Моливды уже туманится от водки. Он не привык к крепкому мазовецкому напитку. Протягивает руку через стол и касается пальцем щеки Якова, все еще дивясь этому безбородому лицу. Не переставая жевать, Яков удивленно поднимает на него глаза. Они говорят по-турецки и поэтому чувствуют себя в безопасности.
– Не волнуйся. Король тебя примет, – говорит Моливда. – Солтык ему писал. И многие за тебя ходатайствовали.
Яков подливает ему водки, сам пьет мало.
– Тетка (так они называют Коссаковскую) предоставит тебе на это время бесплатное жилье и прислугу. Привезешь сюда Хану, все будет в порядке.
