Яков говорит мало, загадочно. Старается отвечать на вопросы любопытствующих, а Моливда подправляет сказанное таким образом, чтобы Яков выглядел человеком здравомыслящим и серьезным. Иногда Яков рассказывает какую-нибудь байку, а Моливда умело прописывает детали. Ему приходится искусно затушевывать хвастливый тон Якова, неуместный в аристократических салонах, где царит мода на скромность. Зато бахвальство Якова производит впечатление в предместьях, в трактирах, которые они пару раз посещают после скучной оперы.
Затем их принимает папский нунций Серра.
Этот пожилой ухоженный мужчина с совершенно белыми волосами смотрит на гостей с непроницаемым выражением лица; когда они говорят, Серра слегка кивает головой, будто полностью с ними согласен. Яков почти готов поверить в эту любезность и уступчивость, но Моливда знает, что нунций – человек-лиса, никогда не знаешь, чтó у него на уме. Их этому специально обучают: сохранять спокойствие, не торопиться, внимательно наблюдать, тщательно взвешивать аргументы. Яков говорит по-турецки, Моливда переводит на латынь. Красивый молодой послушник за отдельным столиком безучастно все записывает.
– Яков, вот он, Франк, – начинает говорить вслед за Яковом Моливда, – покинул турецкие края вместе со своей женой и детьми и шестьюдесятью собратьями, утратив имущество и не зная ни одного языка, кроме восточных, которые здесь бесполезны, поэтому мне приходится служить переводчиком… Настолько их влекла христианская вера. А тут они с обычаями не знакомы, испытывают затруднения с пропитанием, уповая на милость добрых людей…
И, заметив любопытный и несколько ироничный взгляд нунция, добавляет:
– То, что у него есть, – плоды щедрости нашей знати… К тому же сей благочестивый народец многократно подвергался преследованиям со стороны талмудистов, как, например, сейчас в Люблине, где на мирных путников напали, устроив кровопролитие, и хуже всего, что деваться им некуда, только по чужим углам ютиться, нахлебниками.
Яков кивает, будто все понимает. А может, и правда понимает.
– Столько веков нас отовсюду гнали, столько веков мы страдали от постоянной неизвестности и не могли пустить корни, как обычные люди. А если у тебя нет корней, ты никто, – добавляет Моливда. – Легонькая пушинка. Только в Речи Посполитой мы нашли прибежище и поддержку благодаря королевским указам и заботе Католической церкви… – В этом месте Моливда взглядывает на Якова, который, кажется, внимательно слушает перевод. – Какое удовлетворение мы доставили бы Господу, если бы теперь тем немногим, кто хочет мирно сосуществовать с другими, было позволено селиться на собственной земле. Будто круг истории замкнулся и вернулся прежний порядок. И как велики были бы заслуги Польши перед Богом – больше, чем у всего прочего мира, столь враждебного по отношению к евреям.
Моливда даже не замечает, когда вместо «они» начинает говорить «мы». Он твердил все это уже столько раз, что фразы получаются подозрительно гладкими и красивыми. К тому же все это слишком очевидно, даже вроде бы немного скучно. Неужели кто-нибудь рассуждает иначе?
– …поэтому мы повторяем нашу просьбу: предоставить нам собственную территорию близ границы с Турцией…
– Di formar un intera popolazione, in sito prossimo allo stato Ottomano, – невольно повторяет по-итальянски семинарист, юноша удивительной красоты, и, залившись краской, умолкает.
Нунций, помолчав мгновение, отмечает, что некоторые магнаты готовы принять «народец Божий» в своих имениях, однако Яков устами Моливды отвечает:
– Мы опасаемся оказаться в неволе, такой же, от которой стонут в Польше несчастные крестьяне.
– …miseri abitatori della campagna… – слышен шепот семинариста, который, видимо, таким образом помогает себе записывать.
Поэтому Яков Франк от имени своих последователей умоляет (implora) выделить им отдельное место, желательно целую местность (un luogo particolare), обещая при этом, что если они поселятся там все вместе (uniti), то смогут заняться своим собственным промыслом и не станут мозолить глаза преследователям.
Тут нунций вежливо оживляется и объявляет, что говорил с канцлером великим коронным, который проявил добрую волю и готов поселить их в королевских угодьях, тогда они станут королевскими подданными, а Католическая церковь может принять их в городах, находящихся под епископской юрисдикцией.
Моливда громко выдыхает, но, услыхав добрые вести, Яков и бровью не ведет.
Затем речь заходит о крещении, которое необходимо повторить – торжественно и публично. Крещение должно быть совершено еще раз, со всей пышностью, в присутствии короля. Кто знает, может, кто-нибудь из высшей знати согласится выступить в роли крестных.
Аудиенция закончена. Нунций делает любезное выражение лица. Он бледен, словно давно не покидал роскошный дворец. Если хорошенько присмотреться, можно увидеть, что у него дрожат руки. Яков шагает по коридорам дворца уверенно, похлопывая перчатками по ладони. Моливда молча семенит следом. Какие-то священники-секретари расступаются перед ними.
