Приятные светские вечера заканчиваются, когда в Ченстохову прибывает со своими отрядами Любомирский. Он, как утверждают в городе, даже хуже русских. Безжалостно грабит окрестные деревни, его солдаты не брезгуют насилием, а крестьяне называют Любомирского гуситом. Отряд Любомирского рыскает по огромной территории и хотя гонит русских, но неохотно подчиняется приказам верховного командования конфедератов и постепенно превращается в банду разбойников.
Когда Любомирский появляется в монастыре, Яков прячет Авачу у монахов, ей не разрешают выходить, пока разбойники не уйдут. Любомирский устраивает в гарнизоне жуткие пьянки и развращает солдат Пулаского. Только вояки взирают на молодого князя с восхищением.
– Вот какие командиры нам нужны, – говорит Рох, угощая Якова полученным от Любомирского табаком. – Выгнали бы русских, как паршивых псов.
Яков берет щепотку и молчит. Однажды вечером подвыпивший князь заявляется к Якову, и тот вынужден принять гостя. Любомирский просит у Якова отеческого совета по части женщин. Глаза нервно шарят по комнате, вероятно, в поисках одной из них, той, о которой все здесь говорят.
В крепости есть солдаты коронного войска, захваченные конфедератами, и многие из них служат неохотно. Один – капитан мировской гвардии, трое офицеров которого уже пали от рук москалей, – приходит однажды к Якову за советом, и это порождает новую моду: теперь многие начинают советоваться с Яковом как мудрецом – может, еврейским, а может, и нет, каким-то неопределенным пророком, таинственности которому добавляет факт заточения в столь странном месте. Этот капитан, небольшого роста, светловолосый, обаятельный, любезный, очень доверчиво спрашивает Якова, что ему делать, ибо он молод и боится смерти. Они сидят на камнях, склонившись друг к другу, с северной стороны угловой башни, где солдаты обычно мочатся на стену.
– Скажите, бежать ли мне в Варшаву, откуда я родом, и таким образом стать дезертиром и трусом или же сражаться на благо отчизны и погибнуть за нее?
Совет Якова очень конкретен. Офицеру следует отправиться на рынок в Ченстохове и купить мелкие ценные вещи – часы, кольца: поскольку сейчас война, ему отдадут по дешевке. И хранить на случай каких-нибудь неприятностей.
– Война – это смесь ярмарки и ночного кошмара, – говорит ему Яков Франк. – Не скупись, откупайся от передовой, доплачивай, чтобы кормили получше, не рискуй – глядишь, и выкупишь себя у смерти. Нет в том никакого героизма – дать себя убить.
Он хлопает молодого офицера по плечу, а тот на мгновение зарывается лицом в воротник Якова.
– Мне так страшно.
– Я считаю это эксцентричностью, – говорит настоятель. – Не смею возражать в том, что касается этого вопроса, ведь заключенный не наш, а Святой церкви. Поскольку женщина крещена, я бы посоветовал добиться для нее места на городском кладбище – здесь мы светских не хороним.
Настоятель смотрит в окно и видит, как перед часовней упражняются в искусстве владения саблей немолодые конфедераты. Монастырь теперь больше напоминает гарнизон. Яковский, как обычно, кладет на стол большой кошель.
Тело Ханы уже второй день лежит в комнате у подножия башни. Всем кажется, что время течет еле-еле; в эти дни никто не знает покоя, памятуя, что земля еще не приняла Госпожу. Яковский не первый раз приходит к настоятелю с просьбой дать разрешение похоронить умершую в пещере, как это делали раньше, и не однажды: например, когда умер маленький Яков. Но Хана – не дитя и не какой-нибудь обычный неофит. Это ведь жена Якова Франка.
