В Скопье, у могилы Натана, я молился нашему пророку, тихо, даже не шевеля губами, мысленно, тайно, о скорейшей встрече с Яковом; и порой в голову приходили мысли, свидетельствовавшие о том, что мне недостает смирения и справедливой оценки себя самого: я думал, что это он без меня так безумствует, и как только я его найду, успокоится и перестанет подражать Первому, да будет благословенно его имя. Что эта толкотня на дороге – знак для меня, что я ему нужен.
В Салоники Нахман и Нуссен прибыли во второй день месяца элул 5514 года, то есть 20 сентября 1754 года, и сразу, хотя уже стемнело и они с ног валились от усталости, отправились на поиски Якова. Стояла жаркая ночь, городские стены нагрелись, воздух лениво остывал, повинуясь легкому ветерку, прилетевшему откуда-то с гор, его дуновения приносили запахи живых растений, древесины и листьев. В городе все высохло, как бумага. Откуда-то пахло апельсинами, уже набухшими от сока, самыми сладкими и вкусными, но уже грозящими перезреть и начать гнить.
Нахман увидел его первым, возле бейт-мидраша, где всегда происходили споры салоникских евреев. Они уже расходились, было поздно, но Яков еще стоял, окруженный мужчинами, и что-то оживленно говорил. Среди молодежи в греческом платье Нахман увидел маленького Гершеле. Подошел ближе, и, хотя не слышал, о чем они говорят, его пробрала дрожь. Это сложно объяснить, ведь ночь была жаркой. Нахман записал:
Лишь теперь я понял, как скучал по нему; лишь теперь словно стряхнул с себя всю дорожную суету, всю эту лихорадку, не отпускавшую меня в последние месяцы.
«Что говорит этот человек?» – спросил я стоявшего рядом мужчину.
«Он говорит, что Шабтай был вовсе не Мессией, имеющим божественную природу, а обычным пророком, которому предстояло объявить своего преемника».
«Он прав, – согласился другой мужчина. – Если бы Шабтай обладал природой, дарованной самим Богом, он бы заметно изменил мир. А так – разве что-нибудь изменилось?»
Я не стал вмешиваться в эту дискуссию.
Я увидел Якова рядом с другими людьми. Он похудел и осунулся. Отрастил бороду. Но появилось в нем и нечто новое: бóльшая запальчивость и самоуверенность. Кто в мое отсутствие подтолкнул его к этому, кто помог ему стать таким?
Наблюдая за жестами Якова и прислушиваясь к сказанному им, я постепенно начал понимать: хорошо, что его слова приносят людям облегчение. Еще мне казалось, что в сердце Якова существует некое целое, позволяющее понять, в каком направлении двигаться и как действовать. Иногда достаточно просто взглянуть на него; это же привлекало к нему и других.
Ничто не приносит большего облегчения, чем уверенность в том, что есть тот, кто действительно знает. Потому что у нас, обычных людей, такой уверенности не бывает никогда.
Много раз, оказываясь на Подолье у родных, я думал о нем. Я скучал по Якову, особенно перед сном, когда мысли своевольны и с ними невозможно совладать. Это было грустно, потому что рядом лежала моя жена, на которую я не слишком-то обращал внимание. Наши дети рождались слабыми и сразу умирали. Но тогда я думал не об этом. Мне казалось, что лицо Якова становится моим, я засыпал с его лицом вместо своего. А теперь – вот оно передо мной, настоящее.
Поэтому вечером, когда мы наконец уселись все вместе – Яков, реб Мордке, Иссахар, Нуссен, маленький Гершеле и я, – я почувствовал себя счастливым и, поскольку недостатка в вине не было, напился, но как-то по-детски – почувствовав себя беззащитным и готовым ко всему, что предназначила мне судьба, и уверенным: что бы ни случилось, я останусь с Яковом.
В Салониках живет наследник и сын Второго, то есть Барухии, его называют Кунио.
У него здесь много последователей, и многие почитают его как святого, в которого переселилась душа Барухии. Они долго добиваются встречи с ним. Если бы он благословил Якова и посвятил в отцовское учение, это подтвердило бы уникальность Франка. Нахман относит письма Иссахара и реб Мордке к высокому дому в центре города, без окон, напоминающему белую башню. Говорят, там, внутри, есть прекрасный сад с фонтаном и павлинами, но снаружи здание напоминает крепость. Белые стены гладкие, словно сделаны из скользкого гранита. К тому же дом охраняют стражники, однажды они уже разорвали на Нахмане платье, когда тот слишком настойчиво добивался аудиенции.
Яков, который явно впечатлен нанесенным нам ущербом (кафтан Нахмана был совсем новый – только что куплен на рынке за большие деньги), велит товарищам оставить его возле этой неприступной башни, а самим укрыться в роще. Затем прислоняется к стене и принимается петь на древнем сефардском языке – во все горло, он почти ревет, будто осел. Дойдя до конца песни, начинает сначала – и так у каждой из четырех стен дома.
– Махшава се ин фуэ эста… – надрывается Яков, фальшивит, морщится, принимает странные позы, что, разумеется, привлекает зевак, которые при виде его едва сдерживают смех; собирается толпа, поднимается шум.
