И тогда открывается окошко – маленькое, высоко наверху, оттуда высовывается голова самого Кунио; он кричит что-то на ладино, Яков отвечает, и так они некоторое время разговаривают. Нахман вопросительно смотрит на Иссахара, владеющего этим древним языком испанских евреев.
– Он требует встречи, – переводит Иссахар.
Окошко захлопывается.
Яков поет у подножия башни до самого вечера, вконец охрипнув.
Ничего не поделаешь. До Кунио нам не добраться, гости из Польши его не интересуют. Даже несмотря на то, что с ними – Мудрый Яков, певший под его окном. Да, так уже называют Якова. Мудрый Яков.
В Салониках в это время пребывает множество всевозможных магов и чудотворцев, на каждом углу проповедует какой-нибудь самопровозглашенный мессия или чернокнижник. Много говорят об одном еврее, который считает себя Мессией-Антихристом, и всякий, кто обменяется с ним хоть словом, якобы немедленно становится его последователем.
Яков хочет его испытать, встретиться с подобным человеком. Он несколько дней толкует об этом своем намерении, собрав в результате вокруг себя целую компанию – мелких торговцев, студентов, лоточников, сапожников, позакрывавших свои лавки, лишь бы увидеть какую-нибудь диковинку. Вся эта толпа с шумом пересекает город и обнаруживает Мессию со свитой в тенистом внутреннем дворе – он проповедует окружившим его людям. Это крестьянин, крупный, внушительный, со смуглым лицом, сефард, с непокрытой головой и волосами, заплетенными в длинные свалявшиеся косички. На нем белое одеяние, которое по контрасту с темным лицом кажется излучающим свет. Яков садится перед ним, на лице ухмылка, которая появляется, когда он что-нибудь замышляет, и нагло спрашивает, кто тот такой. Мужчина, привыкший к своей славе, спокойно отвечает, что он – Мессия.
– Докажи это, дай какой-нибудь знак, – говорит ему Яков, поглядывая на свидетелей этой сцены.
Человек встает и хочет уйти, но Яков не отступает. Идет следом и твердит:
– Дай знак. Перенеси эту часть фонтана к стене. Если ты Мессия, то можешь это сделать.
– Уходи, – говорит тот. – Я не желаю с тобой говорить.
Яков все не оставляет его в покое. Тот оборачивается и принимается шептать какие-то заклятия. Тогда Яков хватает его за косички, это заставляет вмешаться спутников якобы Мессии. Якова толкают, он падает на песок.
Вечером он рассказывает всем, кто не присутствовал при этой сцене, что подобно тому, как библейский Иаков сражался с ангелом, так и он, Яков, сражался с Антихристом.
Нахман, соскучившийся после долгой разлуки, следует за Яковом повсюду, куда только можно, пренебрегая и своими обязанностями, и изучением книг. Перестает интересоваться делами, что дают возможность зарабатывать на жизнь. Товар, привезенный из Польши, до сих пор не продан. Некоторые поступки Якова очень смущают Нахмана, другие кажутся отвратительными. Яков шатается по городу, ищет случая подраться или поспорить. Например, завидев ученого еврея, задает ему какой-нибудь серьезный вопрос и выворачивает беседу так, чтобы тот, не имея возможности уклониться от ответа, оказался вовлечен в дискуссию. Не успевает собеседник оглянуться – они уже сидят в турецкой кофейне и пьют каффу, а Яков угощает его трубкой, и еврей почему-то не смеет отказаться, а ведь Шаббат! Когда же дело доходит до оплаты – ведь религиозный еврей в Шаббат не может иметь при себе денег, – Яков сдергивает с его головы тюрбан и оставляет в залог, так что несчастный, осыпаемый насмешками, вынужден возвращаться домой с непокрытой головой. Яков вытворяет такое, что все его боятся. Свои в том числе.
Нахман очень переживает, когда так унижают человека, будь это даже злейший враг. А Яков собой очень доволен:
– Кто тебя боится, тот и уважает, такова человеческая природа.
Вскоре о Якове в Салониках уже знают все, и реб Мордке с Иссахаром решают, что его следует освободить от торговых дел. И что сами они также должны посвятить себя умножению знаний.
– Делай все, что следует, но новых сделок не ищи, – говорит реб Мордке удивленному Нахману.
– Как же так? – изумленно спрашивает Нахман. – А на что мы будем жить? Что есть?
– Что подадут, – бесхитростно отвечает реб Мордке.
– Да ведь работа никогда не мешала учению, – возражает Нахман.
– А теперь мешает.
В месяце кислев 5515 года, то есть в ноябре 1754-го, Яков через Нахмана, устно и на бумаге, объявляет, что открывает собственный бейт-мидраш, свою школу, и сразу же оказывается много желающих ее посещать. Тем более что, факт совершенно удивительный, первым учеником становится раввин Мордехай, реб Мордке. Торжественно представленный, он привлекает всеобщее внимание своей величавостью; ему доверяют и очень ценят. Если он доверяет этому Якову, значит, Яков – человек особенный. Через несколько дней Яков представляет Нахмана и Нуссена. Нахман выглядит оробевшим, он приходит в новой греческой одежде, которую купил на деньги, вырученные за привезенный из Подолья воск.
