Тяжесть на животе и паху почти напоминала о сексе, и, несмотря на все свое отвращение, Берди на мгновение задумалась, нужен ли этому созданию секс. Настойчивость, с которой касались ее тела щупальца твари, осторожно пробиравшиеся ей под блузку, тянувшиеся к ее губам, можно было связать лишь с его желанием. «Так пусть подбирается поближе, – думала она, – пусть, если так надо».
Она позволила ему взбираться, пока он не заполз достаточно высоко, хоть и боролась ежесекундно с диким желанием сбросить его – а затем захлопнула ловушку.
Она перевернулась.
В последний раз, когда Берди вставала на весы, в ней было двести двадцать пять фунтов, а теперь, наверное, даже больше. Тварь оказалась снизу, не успев сообразить, что произошло; из ее пор потекла отвратительная опухолевая жидкость.
Тварь сопротивлялась, но, как ни извивалась, выбраться на волю не могла. Берди впилась в нее ногтями и начала разрывать на части, отдирать от нее куски, пористые куски, из которых еще обильнее сочилась жидкость. Вопли ярости сменились жалобным скулежом. Очень скоро заболевание с мечтой перестало сопротивляться.
Берди немного полежала спокойно. Под ней никто не двигался.
Она наконец поднялась. Было невозможно сказать наверняка, сдохла ли опухоль. По всем существующим признакам, она и не жила. К тому же Берди бы ни за что не прикоснулась к ней еще раз.
Она подняла глаза к коридору над головой и почувствовала отчаяние. Она тоже умрет здесь, как умер до нее Барберио? Потом, взглянув на своего противника, она заметила решетку, которая раньше скрывалась во тьме ночи. Но теперь занялся рассвет, и через прутья пробивались серые лучи света.
Берди склонилась к решетке, с силой ее толкнула – и внезапно в каморку хлынул день. Пришлось протискиваться через небольшое отверстие; из головы не шла мысль, что в любую секунду по ее ногам может поползти опухоль, но она выбралась наружу, ободрав при этом одну лишь грудь.
Заброшенное здание, по существу, не слишком изменилось с тех пор, как его навещал Барберио. Лишь чуть сильнее заросло крапивой. Она остановилась и глубоко вдохнула свежий воздух, а после направилась к ограде, скрывавшей за собой улицу.
Разносчики газет и собаки обходили стороной толстую женщину в дурно пахнущей одежде, которая, смотря вперед изнуренным взглядом, возвращалась домой.
Это был не конец.
Полиция нагрянула в «Дворец кино» сразу после половины десятого утра. С ними пришла и Берди. В ходе поисков были обнаружены изуродованные тела Дина и Рики, а также останки Барберио по прозвищу Сынок. Наверху, в углу коридора, нашли светло-вишневую туфлю.
Берди ничего не сказала, но все поняла. Линди Ли так и не выбралась.
Хоть никто и не верил в ее вину, ее судили за двойное убийство и оправдали из-за отсутствия улик. Решением суда ее поместили в психиатрическую лечебницу на срок не менее чем два года. Может, она никого и не убивала, но, очевидно, тронулась умом. Истории о запросто разгуливающем без носителя раке не слишком хорошо влияют на репутацию.
Ранним летом следующего года Берди неделю отказывалась от пищи. Вес уходил, по большей части, из-за лишней воды, но этого хватило, чтобы убедить ее друзей, что она наконец-то нашла решение своей Большой проблемы.
В те выходные она пропала на сутки.
Берди нашла Линди Ли в заброшенном доме в Сиэтле. Ее было не так уж сложно выследить: бедная Линди теперь с трудом держала себя в руках, не говоря о том, чтобы скрываться от предполагаемых преследователей. Родители Линди сдались несколько месяцев назад. И лишь Берди продолжала искать, платить сыщику, чтобы тот разыскал девушку, – и наконец ее терпение было вознаграждено встречей с тонкой, словно тростник, красавицей – тоньше, чем за всю свою жизнь, но все равно сохранившей свою красоту, – сидевшей в пустой комнате. В воздухе роились мухи. Посреди пола лежало дерьмо, возможно, человеческое.
Прежде, чем толкнуть дверь, Берди достала пистолет. Вырванная из собственных, а может, и
– Что ж, – сказал он, вставая навстречу своей гостье.
Глаза Линди Ли лопнули, лопнул ее рот, лопнули ее зад и перед, ее уши и нос, и сквозь нее полилась наружу розовой рекой опухоль. Поползла червями сквозь лишенные молока груди, из пореза на большом пальце, из ссадины на бедре. Изо всех щелей, что смогла найти в Линди Ли.
Берди навела пистолет и трижды выстрелила. Опухоль потянулась к ней, отпрянула, пошатнулась и упала. Когда она затихла, Берди спокойно достала из кармана бутыль кислоты, вынула пробку и полила жгучей жидкостью и тело, и опухоль. Та растворилась без крика, и Берди оставила ее там, на залитом светом клочке комнаты; от кучи на полу поднимался едкий дым.
Закончив с этим, она вышла на улицу и пошла своей дорогой, твердо собираясь надолго пережить титры этой прокрученной перед ней комедийной пленки.
