С решительным рыком он снова взялся за лопату. На тыльную сторону ладони упала капля дождя, но он этого не заметил. Он по опыту знал, что такая работа требовала всепоглощающего рвения: опусти голову и забудь про все постороннее. Его разум опустел. Остались лишь земля, лопата и он сам.
Копнул – отбросил. Копнул – отбросил, чарующий рабочий ритм. Томас погрузился в такой глубокий транс, что не совсем понял, как долго пришлось копать, прежде чем камень шелохнулся.
Это движение его отрезвило. Он выпрямился, хрустнув позвонками, не до конца уверенный, что это зашевелился камень, а не задергался глаз. Затем уперся в валун подошвой ботинка и надавил. Да, он шатался в могиле. Томас слишком устал для того, чтобы улыбнуться, но он чувствовал, что почти победил. Достал этого говнюка.
Дождь начал расходиться, его струи приятно омывали лицо. Томас еще несколько раз копнул вокруг камня, чтобы как следует его расшатать: он одолеет паршивца. «Посмотрим, – приговаривал он. – Посмотрим». В третий раз лопата вонзилась глубже, чем до этого, и, кажется, пробила пузырь газа под камнем – желтоватое облако, пахшее настолько дурно, что он отступил от дыры, пытаясь вдохнуть немного свежего воздуха. У него не вышло. Он лишь сплюнул полный рот мокроты, прочищая горло и легкие. Что бы ни лежало под камнем – а, судя по вони, это был труп, – оно успело хорошенько прогнить.
Он заставил себя вернуться к работе, стараясь дышать ртом, а не носом. Голова плыла, словно мозг распух и уперся в черепную коробку, намереваясь вырваться из нее.
– В жопу иди, – сказал Томас, еще раз вбивая лопату под камень. Спина болела так, будто грозила сломаться. На правой ладони саднила мозоль. На руку сел овод – Томас не отмахнулся, и тот вдоволь напился его крови.
– Давай. Давай. Давай! – Он последний раз вонзил в землю лопату, даже не осознав этого.
А потом камень начал переворачиваться.
Томас его даже не коснулся. Камень толкали изнутри. Он потянулся к лопате, все еще загнанной под валун. Его вдруг накрыла ревность: это была его лопата, его часть, и он не хотел, чтобы она оставалась у дыры. Не теперь, когда камень дрожал так, словно под ним собирался взорваться гейзер. Не теперь, когда воздух пожелтел, а его мозг распух, как кабачок в августе.
Он с силой потянул лопату. Та не поддалась.
Он выругался и взялся за черенок обеими руками, держа их на ладонь выше места, где начиналась дыра, и вновь потянул – из-под двигавшегося все быстрее камня брызнули дождем земля, вши и галька.
Томас еще раз – снова безрезультатно – рванул лопату. Он непрестанно оценивал свое положение. Работа его измотала; все, чего он хотел, – вытащить из дыры лопату,
Камень трясся, но не отпускал лопату, а в голове Томаса прочно засела мысль о том, чтобы забрать ее, прежде чем уйти. Лишь когда она снова окажется в его руках, в целости и сохранности, он пойдет навстречу своему нутру и побежит.
Земля под ногами начала осыпаться. Камень скатился с могилы, словно был легким, как перышко – кажется, его сдуло второе облако газа, еще отвратительнее первого. В этот же миг в дыре показалась лопата, и Томас увидел то, что ее удерживало.
Но это уже не имело совершенно никакого смысла.
Лопату держала рука, живая рука, такая широкая, что она без труда обхватывала полотно.
Томас хорошо знал о таком. Сыплющаяся земля, рука, вонь. Знал из кошмаров, которые слушал, сидя на коленях у отца.
Он и хотел бы теперь отпустить лопату, но его сила воли угасла. Все, что он мог, – подчиняться приказам из-под земли, выть, пока не порвались связки и не треснули сухожилия.
Король Мозготряс, сидевший под тонкой земной коркой, потянул воздух, казавшийся эфиром для его притупленных чувств. Его замутило от удовольствия. Всего в нескольких дюймах лежало, как на ладони, королевство. После стольких лет, после нескончаемого удушья ему в глаза вновь бил свет, а язык ласкал вкус человеческого ужаса. Он высунул наружу голову – в черных волосах кишели черви, под кожей черепа копошились крошечные красные пауки.
Эти пауки докучали ему сотню лет, впиваясь в его плоть, и ему не терпелось их оттуда выдавить. Тяни, тяни, приказал он человеку, и Томас Гарроу тянул, пока в его жалком теле не иссякли силы, и Мозготряс дюйм за дюймом восставал из могилы в саване, исписанном молитвами.
Так долго прижимавший его к земле камень исчез, и он с легкостью поднялся, сбрасывая с себя могильную землю, словно змея – чешую. Он был гол. Плечи – в два раза шире мужских; тощие, испещренные шрамами руки гораздо сильнее человеческих. Его конечности наливались кровью, будто крылья бабочки, питая его воскресшее тело. Его длинные смертоносные пальцы, набираясь сил, ритмично рвали когтями землю.
Замерший Томас Гарроу просто смотрел на него. Он был полон одного лишь благоговения. Страх – для тех, у кого еще есть шанс остаться в живых; у него этого шанса не было.
