В юности Господь послал мне шубу, о которой я мечтал. Она была из горного козла, с длинным ворсом, серая с желтым и в пол – огромное сооружение немыслимой экстравагантности. В ней было тепло, в ней было красиво, она была счастьем, но всего за три недели сделалась мукой. Нельзя было выйти из дома, чтобы не стать центром жадного, агрессивного внимания, а я этого не заказывал и не любил. Шуба гремела, шуба зажигала, и я гремел и зажигал вместе с ней. Прохожие не сводили с шубы глаз, троллейбусы сворачивали нам вслед. Дело происходило в 1980-е, в стираное и штопаное черненковское время, и хотя горный козел, прямо скажем, не соболь, шуба вызывала ажиотажную ненависть. Она оскорбляла религиозные чувства, и ненависть к ней была тоже религиозной, исполненной святой неколебимой убежденности. Жизнь стала невозможной, слушать мат, летящий в спину, мне надоело, не слышать его я так и не научился. Что же делать, если обманула та мечта, как всякая мечта? – месяца не прошло, и я скинул шубу любимому другу Ипполитову, который к мнению ширнармасс всегда был божественно равнодушен и рассекал в ней туда-сюда по Невскому проспекту с теми же проблемами, что были у меня, но без всякого внутреннего дискомфорта.
Я вспомнил эту шубу, слушая важные разговоры о том, что надо самоограничиться, не задевать чувств верующих, пещерно, завистливо, ненавистно верующих – с пивком, матерком и пинком в чужую спину. Неизменно оскорбляющихся в своих чувствах. Бросьте, я и так всю жизнь иду с вами на компромисс, всегда самоограничиваюсь. Кто-то должен еще и рассекать, спорить с тем, что солнце ходит вокруг земли, – а ведь это была крамола почище любых карикатур, плевок на алтарь всех авраамических религий разом. Но ничего, алтарь устоял. От открытий подлинных и мнимых, от глупостей, от умностей, от восхвалений, от оскорблений, от всего устоял. И сейчас устоит – если верить в него, а не в шубу.
Звягинцев снял кино про кошмар кошмарыч современной российской жизни. Но это масштабное, библейское и фестивальное кино, такая тут обертка. А это значит, что северная каменистая природа должна быть исполнена могучей аскезы, что море должно стонать и биться в торжественном рыдании, и хотя все расхищено, предано, продано, кадр выстроен и вылизан, и огоньки-акценты светятся внутренним золотом. Ну и конечно, книга Иова, куда ж без нее? «Левиафан» это «Груз 200», пересказанный всеми службами издательского дома Конденаст.
Надо, ох, надо похвалить Звягинцева: очень своевременный он сделал фильм, нужный, политически полезный, пошли ему Господь «Оскара». Но зрелище это нестерпимо фальшивое, друг другу на ухо мы сказать это можем.
Умерла Анита Экберг. Анита в «Сладкой жизни» Феллини не просто выразительная роль, а одна из первых и самых великих инсталляций: барокко XX века в барочном фонтане Треви. Фонтан сейчас в лесах, на реконструкции, Аниты больше нет, и негде плакать, не с кем вспоминать мраморную шведскую красавицу, которой удалось внедриться в Рим и что-то к нему добавить. Даже не знаю, у кого еще в XX веке это получилось.
К прекрасным созданиям, родившимся в 1990-е, никаких претензий у меня нет. Пусть думают про советскую власть все, что им угодно. Хотят видеть в ней «Летучую мышь», праздничный фейерверк, нескудеющий оливье, пусть видят. Это только проблема знаний, ну и каких-то умственных способностей, элементарных, впрочем, – не дал их Господь, как за то судить? А вот ностальгирующие старперы, коммунизм пережившие, куда дели, где похоронили свои воспоминания?
В юности у меня был приятель, который подолгу жил в Доме творчества, убогом, по нынешним понятиям, но сосны, Комарово, ветер с моря, я часто к нему ездил, утром мы шли завтракать, а над входом в столовую висела перетяжка: «Мир без войн и разрухи – вот идеал социализма» И подпись: Л. И. Брежнев. Тут как раз началась чехарда, Брежнев умер, но не пропадать же добру, жаль перетяжку, подпись замазали и сверху начертали: Ю. В. Андропов. Вскоре Андропов умер, и на перетяжке образовался К. У. Черненко. Потом, понятное дело, возник М. С. Горбачев: цитата, как красное знамя, переходила от вождя к вождю. Но все уже пахло весною, впору было жадно дышать и даже двигаться, и какой-то остроумец, входя в столовую, громко и свободолюбиво произнес: «Мир без воспоминаний – вот идеал социализма». Тридцать лет с тех пор прошло. Мир без воспоминаний рулит, как прежде.
Я болею, из дома не выхожу, но всех, кто в Москве, призываю двинуться на Садовническую. Прямо сейчас там сносят ансамбль доходных домов Привалова, построенный в 1903–1913 годах архитектором Нирнзее. В одном из них помещался журнал «Млечный путь», и туда ходили Есенин, Северянин, Новиков-Прибой, Пильняк. Именно этот корпус решено полностью снести ради – вы удивитесь! – подземной парковки многофункционального офисного центра.
