Какие-то мы совсем беспомощные. Прямо сейчас, в эти минуты, уничтожают последнее, что осталось в Москве. И что? И ничего. Народ безмолвствует. «Я – Нирнзее», «Я – Есенин, Северянин и Новиков-Прибой», «Я – Дом Привалова на Садовнической улице», столько есть вариантов, на любой вкус. «Меня сносят» – лучше всего.
Говорят, нынешние подростки совершенно равнодушны к сексу. Нам этого не понять. Детям страшных лет России секс чудился буквально во всем, в любом бублике, уж не говоря про щиколотки-запястья, духи-запахи и колени-колени. Важно, как знатоки, обсуждая это с одноклассниками, помню, мы вышли из комнаты большой московской коммунальной квартиры в прихожую, чтобы там одеться и вырваться на улицу, на свежий воздух, прочь из душного шестнадцатилетнего эроса. Как раз в этот момент разговор крутился вокруг того, какая дева для кого идеальная. Блондинка, брюнетка, маленькая грудь, большая грудь, глаза в пол-лица, длинная шея. Не знаю, сказал хозяин комнаты, я так хочу, меня так распирает, что идеальная – вот она, прямо щас ей бы и вдул. И он указал в конец коридора, где восьмидесятилетняя баба Наташа в плотных шерстяных чулках на раздутых варикозом ногах, держась за стену, шаг за шагом пробиралась в сортир и была уже почти у цели. Как она догадалась, что о ней зашла речь, что почувствовала, не знаю, но в этот момент баба Наташа обернулась и долго, с нежностью на нас смотрела.
Прочел в ленте: «Газету выебали. Логично и заслуженно». Сейчас не про газету, а про жизнь слов.
Меня всегда поражало, что действие, сладостное для обоих участников, наделяется самой негативной коннотацией. И вовсе не только по-русски. И не пишите мне, что дело в изнасиловании, это ни из чего не следует. Все по взаимному согласию, но сам процесс тягостен. На всю жизнь запомнил, как рабочий, набивая цену на ремонт, который от него требовался, говорил мне: «Тут надо будет поебаться; надо будет крепко поебаться, хозяин». То есть, тяжело поработать, за что следует хорошо заплатить. Вот и выходит, что живейшее из наших наслаждений кончается содроганием почти болезненным (что все знают хотя бы из Пушкина). А описывается, как адова мука (о чем постоянно твердят вокруг).
P.S. Увидел в дискуссии интересное понимание речи рабочего: телесный низ греховен, все его проявления грязны. Слова – «тут надо будет поебаться; надо будет крепко поебаться, хозяин» – таким образом не только про тяжелую, но и про грязную работу, каковой является живейшее из наших наслаждений, а также ремонт. И то, и другое не только утомляет, но еще и пачкает. А иногда и зашкваривает. Мне такая трактовка не приходила в голову, но, наверное, она правомочна: весна средневековья не на пустом же месте возникла.
Адова война только нарастает, каждый день убивают людей. С одной стороны – русские и украинцы и с другой – украинцы и русские, отупевшие, озверелые, кличут друг друга фашистами. На фоне этого апокалипсиса патриарх приходит в Думу, впервые в истории, и требует запретить аборты. Как будто ему заказали проиллюстрировать хрестоматийные стихи Пушкина в их ранней редакции:
Юная жительница Мариуполя – назовем ее Н. – написала и разместила у себя на странице ВКонтакте письмо Путину с призывом ввести в Украину российские войска. Словно в ответ на это войска двинулись на Мариуполь и обстреляли восточную окраину города. Н. погибла, имя ее есть в списке. По этому поводу проукраинские журналисты и политически ангажированные блогеры, не таясь, ликуют: Бог есть! Н. просила российских войск? Они пришли.
Ссылок давать не буду. Тошно. Желающие погуглят и найдут.
То, что Н. 20, а хоть бы и 40 лет, то, что она могла жить и жить, то, что ее жалко, как и всех убитых, под каким бы флагом они ни выступали, это нормальное человеческое чувство отбрасывается как постыдное сюсюмусю, хотя постыдно прямо противоположное – злорадство, с которым встречается смерть, пляска с бубнами над телом врага. Ее вообще-то танцуют дикие. Война превращает человека в зверя, дело известное, но когда такое случается на фронте или в городах, которые бомбят, это можно и даже нужно понять. Увы. Но здесь бодро и зажигательно, роняя шутки-прибаутки, людоедствуют те, кто с чаем и кофием, в тепле и уюте сидят перед своими мониторами за тысячу километров от мест, где стреляют. Болельщики с обеих сторон. Они, конечно, самые жуткие. От них все зло и происходит.
