Литературно одаренный блогер, но полный нравственный аутист, с дыркой в том месте, которое Кант считал доказательством бытия Божия, написал текстик, ничего на этот раз страшного, никому не пожелал сесть в тюрьму, ни в кого даже не плюнул, просто лирический еврейский анекдот рассказал бунинским дворянским синтаксисом. Получилось остренько. Дамам нравится, они взволнованно обмерсикали его сочинение – «как изящно», «как написано», «спасибо», «спасибо» – и принялись шарить. В одно из расшариваний пришел грозный судия, жрец рукопожатности, и разразился бранью: «Зачем вы это публикуете?! Он конченый мерзавец!! Он весь в крови!!!» Это про политическую физиономию автора, которая в текстике никак не отразилась. Ведущий телеканала, статный румяный молодой человек, немного блондинка, тоже поучаствовал в дискуссии: «Пошлость. Какая пошлость!» – прошептал он.
Бывший поэт Панцербитер, нашего прихода честный пресвитер, да молчел Риттер. Это в фейсбуке.
А на даче воет буря, качаются мои двухсотлетние деревья, одна из сосен предательски накренилась, чтобы всей мощью упасть на гараж, на дом, на провод. Даже если только на провод, и все останутся целы, то не будет электричества, а значит, ничего не будет – ни света, ни тепла, ни воды, ни слива в толчке, никакой связи, ни телефона, ни интернета, ни фейсбука. Отсутствие электричества за городом это полное обрушение в Средневековье, о чем Эко эссе написал. Наступит такая тишина, в которой, как у Фра Беато Анджелико, слышна поступь ангелов.
Читаю про российское вето на трибунал по Боингу, который нельзя учреждать по тысяче причин, – и потому, что расследование еще не закончилось, и потому, что пиндосы сбивали самолеты, а трибуналов не было, и укры их сбивали, и тоже обходилось без трибуналов, и, главное, потому, что это будет политический процесс над родиной, а судьи кто? И вспоминаю нынче позабытого Виталия Калоева, который после долгой разлуки встречал свою семью – жену и двоих детей – в Барселоне, но так и не встретил, а вылетел в Цюрих и оттуда в Юберлинген, где упал самолет, и прорвался на место катастрофы, и нашел свою дочь в трех километрах от падения лайнера, сначала бусы нашел, а потом уже тельце, и полтора года ждал, что кто-то ответит за преступление, что будет суд, но так и не дождался, и 24 февраля 2004 года убил авиадиспетчера Питера Нильсена, которого – справедливо или нет – считал главным виновником катастрофы. Хорошо помню, как тогда писали, очень страстно и убедительно писали, что преступление не может оставаться без наказания, должен быть суд, иначе самосуд неизбежен. Видимо, за прошедшие десять лет эти доводы устарели, стерлись в труху.
Выскажусь-ка и я на модную тему часов и пр. знаковых атрибутов. В конце девяностых годов я три утра подряд провел с одним богатым ньюсмейкером, которого надо было подготовить к выступлению. Я, понятное дело, отвечал за слова, а двое коллег по консалтингу, приглашенных независимо от меня – молодой человек и его напарница, – за сценический образ: как выйти, как встать, куда деть руки, какие делать паузы. За три дня, за три занятия надо было научить ньюсмейкера разным премудростям.
Молодой человек был и в самом деле молодым, лет 25, и такого же возраста была его товарка, они тогда считались восходящими звездами, а в двухтысячные уже воссияли. Я был пятнадцатью годами старше, и между нами пролегала пропасть, я сам по себе, одиночка с листочками, они несут бренд, представляют фирму, вместо моего самиздата хорошо упакованная презентация: дизайн, картинки, шрифты, все, как у взрослых. Москва между уходящим Ельциным и надвигающимся Путиным была тем местом, где наши два мира могли еще встретиться. Разница, однако, была кричащей и начиналась с одежды. Я сунулся в гардероб и – ура! – обнаружил там фуфайку, удачно скрывавшую мою толщину, мысль залезть в костюм даже не приходила в голову, я костюмы терпеть не могу, но дело не в этом – занятия наши начинались в 10 утра, какие в такую рань костюмы? Черта лысого! – молчел явился в белой рубашке с галстуком и платком, торчавшим из пиджака. И под стать ему была молодуха, с обручальным кольцом на пальце, накрашенная, отштукатуренная, с тяжелыми ресницами, в жакете, на отвороте которого сверкала, переливаясь, огромная жирная брошь, усыпанная красными, зелеными и голубыми камнями, – как у Мадлен Олбрайт, которая тогда была госсекретарем Америки и ковровыми бомбардировками утюжила Белград. Олбрайт носила бижутерию, американский налогоплательщик другого бы не понял. И это, конечно, тоже была бижутерия. «В каком табачном ларьке ты прикупила ее, подруга?» – подумал я.
