Ездил сегодня в Мелихово, где бронзовый парниша, изображающий Чехова, лихо стоит, задвинув одну ногу за другую, всегда готовый оттянуться на дискотеке. Но дом строго по делу, все в нем говорит про хозяина, и письменный стол, и книги, и рояль, и картины, и при этом какая-то антибарская, антидворянская, почти нарочитая аскеза, совсем не усадьба и вовсе не дача, никакой веранды, ни тени праздности, не месяц в деревне, а жизнь, подчиненная служению. Народ, которому А. П. служил, живо интересуется главным – как великий русский писатель ходил по нужде. Музейная сиделица не в курсе, в доме есть специальная комната, но что в ней тогда стояло – ватерклозет или ночная ваза – она в точности не знает. Морщинистый мужчина, бодрый и любознательный, сразу видно, большой знаток во всем, не задумываясь, выбирает вазу и, презрительно фыркая, в чем-то убеждает свою спутницу. «Все равно лучше нас жили, не в двухкомнатной квартире панельного дома», – громко и раздраженно возражает спутница без шеи, без щиколоток, без запястий, одним куском туловище в очень короткой и блестящей, прямо дискотечной, юбке, а на голове боскет, как у сенатора Петренко. Я, глядя на него, улыбаюсь. Неправильно поняв мою улыбку, она тычет в меня пальцем и говорит с каждым словом все враждебней: «А вот мужчина хорошо живет, сразу видно. Потому и улыбается. Вы же хорошо живете, мужчина?»
Хочу капитальней высказаться на животрепещущую тему обуви, снимаемой в гостях по требованию хозяев. В моем детстве это едва ли не в первую очередь отличало интеллигентный дом от неинтеллигентного. Собственно, отличий было два. В интеллигентных домах гости обувь не снимали, и никто от них этого не требовал. Ровно так же в интеллигентных домах не висел на стене ковер, чай не гобелен, ковер мог лежать или не лежать на полу, а по стене стояли книжки. Остальные отличия были не строгими и текучими, благо все жили в типовых домах, в похожих друг на друга клетках. Колченогая хрущевская мебель стояла везде, и даже ужасающие румынские стенки могли встречаться в интеллигентных жилищах. Там чаще висели репродукции импрессионистов или кватроченто с красавицами Боттичелли и Доменико Венециано вместо «Ржи» Шишкина и «Неизвестной» Крамского или портретов Софии Ротару, хотя тот же Крамской мог затесаться где угодно, а уж Алла Пугачева и подавно. Повторяю, все различия были вариативны, кроме двух догматических: книжки vs. ковры и тапочки для гостей.
Заметьте, жили тогда бесконечно беднее и теснее, жили скученно, убираться приходилось больше, а домработницы водились только в очень обеспеченных семьях. При этом люди в разы чаще ходили в гости друг к другу, нынче от гостей дома избавляет обед в ресторане, тогда этого не носили. Зато с чистящими средствами имелись проблемы, которых нет нынче, словом, с какой стороны ни зайди, тогда было гораздо больше оснований просить гостей снять обувь. Но не просили.
Объяснение, которое я помню с детства, – может, у гостя носок дырявый, не ставь его в неловкое положение – было полушуточным. Серьезность состояла в том, что нельзя насильно разоблачать человека, у него и так полно разоблачителей. Не надо умножать то, что нуждается только в умалении. У советского человека не было privacy – нигде, никогда: с самого детства и до самой смерти он подчинялся коллективу. Ни в школе, ни во дворе, ни в казарме, ни на работе, ни в тюрьме, ни в больнице личного выбора не было, были общие правила. Даже за гробом шла группа товарищей с пламенными казенными речами. И вот гость пришел к вам в дом, одевшись так, как захотел. Уважайте этот выбор хотя бы вы. Хотя бы вы считайтесь с его отдельностью. И тогда считались, а сейчас – нет.
Можно поговорить о влиянии ислама: при входе в мечеть снимают обувь. Дом сакрализовался по мусульманскому типу, бессознательно, само собой, но все бессознательное особенно прочно. Это, наверное, частное объяснение, но я бы не стал его полностью отбрасывать. Общее объяснение на поверхности: интеллигентных людей стало гораздо меньше, книжек ведь тоже стало меньше в квартирах. Дом мутировал вслед за родиной. Как там говорил недавно вождь? «Никому никогда не удавалось и не удастся перекодировать Россию, переделать под свои форматы. Нас невозможно отлучить, оторвать, изолировать от родных корней и истоков». Вот и дом теперь никому не удастся перекодировать, родные корни и истоки всегда наготове, стоят под вешалкой: кожаные для мужчин и с бантиком для дам. А privacy ваше пусть остается за дверью, оно следы оставляет.
