Оглядываюсь по сторонам. Кажется, все под контролем. Мясо, картошка, булочки – а еще на плите стоит кастрюля с горошком. Через пару минут можно делать подливку. Стол накрыт? Отодвигаю деревянные створки и выглядываю в гостиную – уже накрыт. Ларс и Стивен сидят перед телевизором и, стиснув бокалы, напряженно следят за автомобильной гонкой. Иногда переговариваются, обсуждая марки машин или гонщика, который вырвался вперед. Из игровой комнаты доносится радостный визг детей: наверное, Линнея раздает бутылки.
Все так уютно и по-домашнему. Теперь я знаю, чем занимаются другие семьи по воскресеньям.
Я неожиданно вспоминаю про родителей. Интересно, где они сейчас. Как они ладят с Линнеей, с ее мужем, с детьми? Не сомневаюсь, у них отличные отношения. Линнея удивительный человек, чем-то похожа на мою маму. А Стивен производит впечатление спокойного, доброго мужчины. Совсем как мой отец.
Наверное, мы иногда собираемся здесь всей семьей – с родственниками Ларса и моей родней. У нас не так много близких людей, но они наверняка дружат между собой, и наш дом – отличное место для семейных встреч.
Наш дом.
Довольно вздыхаю и улыбаюсь. В кухне аппетитно пахнет едой, которую я сама приготовила, мужчины увлечены напитками и разговорами о спорте. Линнея поднимается по лестнице, переглядывается со мной и складывает большой и указательный палец в колечко, показывая, что все отлично. По крайней мере этот американский жест она делает правильно и ничего не путает – наверное, ее научила Глория.
Да, Линнея, я с тобой согласна. В этом мире все не так уж плохо.
Пусть мой последний сон был пронизан ощущением семейного уюта и тепла, я бесконечно рада проснуться в реальном мире. Наконец-то наступил четверг – сегодня прилетают родители, и я встречаю их в Стэплтоне. У них будет много сумок, и в аэропорт мы вызовем такси, но сейчас я поеду на автобусе, потому что так проще и уж точно дешевле. Раздумываю, не прокатиться ли на папиной машине: кажется, я бы вполне справилась, ведь в воображаемом мире я отлично умею водить. Папа оставил ключи и разрешил брать машину, если будет нужно. Но в последний момент я решаю, что не хочу так долго сидеть за рулем.
Оказалось, что самолет, на который они пересели в Лос-Анджелесе, задерживается. Почти два часа я нетерпеливо слоняюсь по аэропорту, разглядывая газетные киоски и жалея, что не захватила с собой книжку. Покупаю журнал «Вуманс дей» и устраиваюсь с ним на пластиковой скамейке в зале ожидания, хотя мне и не сидится. Целый раздел журнала посвящен рождественским поделкам; наверное, в другой жизни я тоже мастерила что-то похожее своими руками и раздаривала друзьям – в мире снов я неплохо шью.
Со вздохом кладу журнал на соседнее сиденье. Сосредоточиться все равно не выходит, а так он, может, хоть кому-то пригодится.
Я вытаскиваю из сумочки открытку. На ней фотография Гонолулу с высоты птичьего полета, ряды многоэтажных отелей около пляжа, один выше другого, как стопки толстых книг, которые мы с Фридой складываем на нижние полки (энциклопедии об искусстве и путешествиях слишком тяжелы для обычных стеллажей).
Это последняя открытка от мамы. Она так и пишет:
Читаю и перечитываю открытку, пока наконец не объявляют о прибытии рейса из Лос-Анджелеса. Торопливо пробираюсь к выходу.
Я топчусь у окна перед выходом номер восемнадцать, наблюдая, как разворачивается их самолет. Вижу, как родители спускаются по трапу и идут к терминалу. Я подпрыгиваю на месте и машу им рукой. Мама замечает меня, машет в ответ. На ней темно-синее пальто и шляпка в тон, и она придерживает ее, чтобы не сдуло.
