– Отличный план, мам. Вовсе не факт, что после девочки у них родится мальчик.
– Это точно.
Мама качает головой и отводит глаза. Она сейчас наверняка думает о моих братьях, тех трех малышах, которые так и не сделали ни одного вдоха.
– Мам. – Я поворачиваюсь к ней, укутывая ноги пледом. – А ты хоть раз… Ты когда-нибудь жалела, что у меня нет своей семьи?
Мама поглядывает на вязанье.
– Нечестно задавать такие вопросы. Жалела ли я? Ну ты и скажешь.
Она довязывает ряд и вновь смотрит мне в глаза.
– Конечно, я бы хотела, чтобы ты вышла замуж и родила детей. Любая мать мечтает, чтобы у ее дочки была семья. Но жалеть об этом глупо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И мне кажется, вы с Фридой вполне счастливы вместе.
Мама принимается за следующий ряд, а я невольно прыскаю со смеху:
– Скажешь тоже!
Потягиваюсь, разминаю затекшие плечи.
– Мы с Фридой не любовницы, мам.
Мама мгновенно заливается краской.
– Нет, конечно. Я не это имела в виду, Китти.
– Ну, знаешь, некоторые женщины и вправду живут вместе, – подтруниваю я над ней.
– Знаю, солнышко, не вчера родилась.
– У нас с Фридой все по-другому, мы просто хорошие друзья.
Беседа принимает неожиданный оборот, и теперь моя очередь краснеть. Мы с мамой всегда без утайки делились друг с другом самым важным, но за тридцать пять с лишним лет – с тех самых пор, как я научилась выражать мысли словами, – мы ни разу не обсуждали лесбийские отношения ни в личном, ни в социально-научном плане.
– Что ж… – Мама задумчиво опускает спицы. – Вы с Фридой родственные души, такого человека найти нелегко. Некоторым приходится искать всю жизнь. А некоторые – да что там, многие – женятся, но не находят душевной близости даже со своими супругами.
Я сразу вспоминаю про нас с Ларсом. Получилось ли у нас обрести друг в друге «родственную душу», как сказала мама? Наверное, получилось. Он так легко понимает меня, будто мы провели вместе целую вечность. Здесь меня так понимает только Фрида.
На кого еще, кроме Ларса, я могу положиться в своей выдуманной жизни? Он – моя главная опора, одной мне не справиться. Что бы я делала с Майклом без помощи мужа? Я так и не стала хорошей матерью для этого ребенка, и если бы Ларс не вмешивался, было бы только хуже.
Вдруг я понимаю, кто еще помогал мне в том мире.
Родители! Надежные защитники, настоящие герои для меня и – самое главное – для Майкла.
Ко мне приходит еще одно воспоминание – или очередной плод моего буйного воображения. Я уже не могу отличить правду от выдумки. Как бы там ни было, я вспоминаю: себя, детей и маму.
Мы сидим в библиотеке «Декер-Бранч», от которой рукой подать до моей квартирки и книжного магазина. Неужели не нашлось ничего поближе к Сазерн-Хиллз? Там ведь строится столько домов, как же без библиотеки! Может быть, ее еще не открыли? А может, мне больше нравится старая библиотека в знакомом районе?
Мы пришли послушать сказку в отдел детской литературы. Мама, Митч, Мисси и я сидим прямо на полу, скрестив ноги по-турецки. Рядом с нами еще несколько матерей с детьми, все ребята примерно одного возраста, не старше трех-четырех лет.
Библиотекарь открывает книгу. Она называется «Энн умеет летать»: история про девочку, которую папа отвез в летний лагерь на маленьком однодвигательном самолете. Повезло малышке.
Дети иногда ерзают и крутятся, но слушают внимательно – история захватывающая, и библиотекарь читает очень выразительно. Все смотрят на нее.
Кроме Майкла.
Он сидит рядом со мной, подтянув коленки к груди, разглядывает пол и ритмично покачивается из стороны в сторону. Он и раньше так делал: покачивания помогают Майклу сосредоточиться и не отвлекаться на посторонние ощущения. Он просто качается – монотонно, беззвучно, но постепенно его движения становятся все размашистей и резче. Рассказ продолжается, и Майкл качается еще быстрее, не замечая ничего вокруг.
На нас оборачиваются. Несколько женщин бросают на меня возмущенные взгляды. Шепотом переговариваются, потом снова косятся на меня. Я знаю, о чем они говорят: что с этим ребенком?!
Мама смотрит только на библиотекаря и обнимает Митча и Мисси, уютно свернувшихся у нее под боком.
Майкл раскачивается так сильно, что едва не касается плечами пола. Он в самом деле отвлекает других детей. Прячу лицо, мне стыдно, но не за Майкла, а за себя. В данный момент я отчаянно хочу одного: чтобы мой сын был как все.
Одна из матерей наклоняется ко мне и громко шепчет:
– Ваш мальчик мешает остальным!
Взгляд у нее неприязненный и цепкий.
– Вам не кажется, что ему здесь не место?
Я смотрю ей в глаза, онемев от обиды. Смаргиваю слезы.
Но ответить так и не успеваю: мама, гибкая и юркая даже в свои пятьдесят, переползает по полу, закрывая нас с Майклом от других женщин с детьми. Обнимает меня за плечи, ласково треплет Майкла по волосам и гневно шепчет остальным мамашам:
– Этот ребенок тоже имеет право послушать сказку, как и любой другой малыш. Он имеет право сюда приходить, как и все остальные!
Мама сердито грозит им пальцем.
– Не забывайте, Господь одинаково любит всех детей.
Она сует мне в руки носовой платок.
