По реке Ампер плыла книга.
Мальчик прыгнул в воду, нагнал ее, схватил правой рукой. И усмехнулся.
Он стоял по пояс в стылой декабрьской воде.
– Ну как насчет поцелуя, свинюха? – крикнул он.
Окружающий воздух был прелестно, роскошно, тошнотворно холоден, не говоря уже о бетонной ломоте воды, сгущавшейся от его пальцев до бедер.
Как насчет поцелуя?
Как насчет поцелуя?
Бедный Руди.
В ваших видениях размокшие страницы липнут к его пальцам. Вы видите дрожащую светлую челку. И, забегая вперед, решаете, как и я бы решил, что Руди умер в тот же самый день – от переохлаждения. Но нет. Такие воспоминания просто напоминают мне, что Руди не заслуживал той судьбы, что настигла его меньше чем через два года.
По всем статьям, забирать такого мальчишку, как Руди, – просто грабеж: столько жизни в нем, столько всего, ради чего стоит жить, – и все же я почему-то уверен, что ему понравились бы этот битый камень и разбухшее небо в ту ночь, когда он скончался. Он бы заплакал, обернулся и улыбнулся – если бы только увидел книжную воришку на четвереньках рядом со своим уничтоженным телом. Он бы обрадовался, что Лизель Мемингер целует его запыленные губы, убитые бомбой.
Да, я это знаю.
Во тьме моего бьющегося тьмой сердца – знаю. Еще как бы ему это понравилось.
Видите?
Сердце есть даже у смерти.
Ну да, я грубый. Испортил концовку – не только всей истории, но и этой вот ее части. Преподнес вам два события заранее, потому что нет мне особого интереса нагнетать загадочность. Загадочность скучная. И утомляет. Я знаю, что происходит, и вы тоже. Меня цепляет, озадачивает, занимает и поражает ловкость рук, что привела нас сюда.
Там есть над чем подумать.
Там целая история.
Ясно, что имеется книга под названием «Свистун», о которой нам, конечно, обязательно поговорить, – как и о том, почему так вышло, что она плыла по Амперу сразу перед Рождеством 1941 года. Сначала нужно разобраться со всем этим, как считаете?
Ну и договорились.
Разберемся.
Все началось с игры. Брось кости, спрятав у себя еврея, и вот как ты будешь жить. Примерно вот так.
Жизнь, по крайней мере, стала имитировать нормальную с большей силой.
Ганс и Роза Хуберманы спорили в гостиной – пусть и гораздо спокойнее, чем прежде. Лизель, как повелось, выступала зрителем.
Причина спора родилась минувшим вечером в подвале, где Ганс и Макс сидели среди банок с краской, холстин и слов. Макс спросил, не сможет ли Роза как-нибудь его постричь.
– В глаза лезут, – сказал Макс, на что Ганс ответил:
– Посмотрим, что тут можно сделать.
И вот Роза обшаривала ящики стола. И через плечо швыряла в Папу слова вместе с другим хламом:
– Ну и где эти проклятые ножницы?
– В нижнем нету?
– Там уже смотрела.
– Может, не заметила.
– Я похожа на слепую? – Роза вскинула голову и заревела: – Лизель!
– Да я тут.
Ганс поежился:
– Чертова баба, ты оглуши меня еще, а?
– Замолкни, свинух. – Роза, не прекращая рыться в ящиках, заговорила с Лизель. – Где ножницы, Лизель? – Но Лизель тоже не имела понятия. – Свинюха, с тебя никакого толку, а?
– А она тут при чем?
Еще несколько слов пролетели взад-вперед между женщиной с резиновыми волосами и мужчиной с серебряными глазами, пока Роза не грохнула ящиком.
– А, все равно я его криво постригу.
– Криво? – Папа, казалось, вот-вот и сам начнет рвать волосы у себя на голове, но голос его упал до еле слышного шепота. – Да какой бес его
– Согласна?
Лизель взяла ножницы, раскрыла. Местами они были ржавыми, местами блестели. Девочка повернулась к Папе, и когда тот кивнул, пошла следом за Максом в подвал.
Еврей сел на банку с краской. Плечи обернуты маленькой холстиной.
– Можно криво, как угодно, – сказал Макс.
Папа устроился на ступеньках.
Лизель взяла в руку первый пучок Максовых волос.
Состригая перистые вихры, Лизель подивилась звуку ножниц. Не щелканье, а скрежет железных лезвий, смыкавшихся на каждой пряди волокон.
