Если бы только шесть лет назад, в один из самых холодных в истории Молькинга дней Томми Мюллер не потерялся на семь часов! Его ушная инфекция и поврежденные нервы по-прежнему ломали маршевый порядок Гитлерюгенда, а в этом, могу вас заверить, не было ничего хорошего.
Поначалу скольжение под уклон набирало ход постепенно, но от месяца к месяцу Томми последовательно навлекал на себя гнев вожатых – особенно на занятиях по строевой подготовке. Помните день рождения Гитлера в прошлом году? Какое-то время инфекция Томми обострялась. Дошло до того, что он вообще слышал с большим трудом. Не разбирал команд, которые выкрикивали отряду, когда все маршировали в колоннах. И неважно, в зале или на улице, в снегу, в грязи или в щелях дождя.
Целью было, чтобы все остановились одновременно.
– Один щелчок! – говорили им. – Вот что хочет слышать фюрер. Все вместе. Все как один!
И тут Томми.
Мне кажется, хуже было с левым ухом. Из двух оно причиняло больше всего неприятностей, и когда резкий крик «Стой!» орошал слух остальных, Томми рассеянно и комично шагал дальше. В мгновение ока он умел превратить шагающую шеренгу в месиво.
В одну субботу, в начале июля, в три тридцать с минутами, после череды проваленных из-за Томми Мюллера попыток маршировки, Франц Дойчер (образцовое имя для образцового юного фашиста) окончательно вышел из себя.
– Мюллер, du Affe! – Густые светлые волосы массировали голову Франца, а слова дергали Томми за лицо. – Обезьяна, ты что – ненормальный?
Томми, испуганно сжавшись, попятился, но его левая щека все равно подрагивала, кривясь в маниакально-бодрой гримасе. Казалось, он не просто самодовольно насмехается, но ему в радость эта куча-мала. Франц Дойчер не собирался такого терпеть. Его бледные глаза поджаривали Томми Мюллера.
– Ну? – спросил он. – Что ты нам скажешь?
Тик Томми Мюллера только усилился – и по скорости, и по глубине.
– Ты что, дразнишь меня?
– Хайль, – дернулся Томми в отчаянной попытке купить хоть немного снисхождения, но так и не смог произнести вторую часть.
Тут вперед вышел Руди. Встал перед Францем Дойчером, глядя ему в лицо.
– Он нездоров…
– Я вижу!
– Уши, – договорил Руди. – Он не…
– Ладно, хватит. – Дойчер потер руки. – По шесть кругов вокруг плаца, оба. – Они повиновались, но не слишком быстро. – Schnell! – погнался за ними голос Дойчера.
Когда шесть кругов сделали, им задали муштру в стиле «бегом-арш-встать-лечь-встать», и через пятнадцать долгих минут снова приказали лечь – должно быть, в последний раз.
Руди посмотрел под ноги.
Снизу ему осклабилась кривая лужица грязи.
«Чего уставился?» – как будто спрашивала она.
– Лечь! – скомандовал Франц.
Руди, естественно, перепрыгнул лужу и упал на живот.
– Встать! – Франц улыбался. – Шаг назад. – Они шагнули. – Лечь!
Идея была ясна, и Руди ее воспринял. Он нырнул в грязь и затаил дыхание – и в тот момент, когда он лежал ухом к вязкой земле, муштра закончилась.
– Vielen Dank, meine Herren, – учтиво сказал Франц Дойчер. – Премного благодарен, господа.
Руди поднялся на колени, покопался в грядке уха и глянул на Томми.
Тот закрыл глаза и дергал лицом.
Когда они вернулись домой на Химмель-штрассе, Лизель, еще не сняв форму Гитлерюгенда, играла в классики с младшими детьми. Краем глаза она заметила две унылые фигуры, шагающие к ней. Одна ее окликнула.
Они встретились на крыльце бетонной коробки дома Штайнеров, и Руди рассказал ей о недавнем происшествии.
Через десять минут Лизель села на крыльцо.
Через одиннадцать минут Томми, сидевший рядом, сказал:
– Это все из-за меня, – но Руди отмахнулся от него – где-то между фразой и улыбкой, разрубив пальцем надвое потек грязи. – Это из-за… – снова начал было Томми, но тут уж Руди обрубил фразу совсем и ткнул в него пальцем:
– Томми, хватит, а? – Выглядел Руди каким-то причудливо довольным. Лизель никогда не видела, чтобы кто-то был настолько несчастен и при том так искренне бодр. – Просто посиди и… ну, подергайся там или еще что-нибудь. – И Руди продолжил рассказ.
Он расхаживал.
Теребил галстук.
Слова летели в Лизель и падали куда-то на бетонное крыльцо.
– Этот Дойчер, – бодро подытожил Руди. – Достал нас, а, Томми?
Тот кивнул, дернул лицом и заговорил – хотя, может, и не в такой последовательности:
– Это все из-за меня.
– Томми, что я сказал?
– Когда?
– Только что! Помолчи, ладно?
– Конечно, Руди.
Через несколько минут Томми несчастно побрел домой, и Руди попробовал новую и, похоже, тонкую тактику.
Жалость.
Сидя на крыльце, он поразглядывал грязь, заскорузло облекшую его форму, потом безнадежно посмотрел Лизель в лицо.
– Ну и что скажешь, свинюха?
– Насчет чего?
– Сама знаешь.
Лизель ответила в обычной манере:
– Свинух, – засмеялась она и направилась домой, благо – недалеко. Смесь грязи и жалости, конечно, сбивает с толку, но это одно, а целовать Руди Штайнера – что-то совсем другое.
