Оливье Норека сравнивают с лучшими мастерами криминального жанра, Ю Несбё и Жаном-Кристофом Гранже. Он блестяще совмещает сочный натурализм с тончайшим психологизмом. А эта задача по силам лишь настоящим мастерам…Работая долгое время в убойном отделе полиции, капитан Виктор Кост повидал всякое. Но последние события буквально выбили землю у него из-под ног. Сначала прямо на вскрытии внутри трупа человека, погибшего от необъяснимых ожогов, зазвонил телефон. Потом другое тело, считавшееся мертвым, ожило. И вот, наконец, Кост стал получать анонимные письма с подробными деталями недавно совершенных преступлений. Парижский пригород Сен-Сен-Дени, конечно, имеет дурную славу, но и здесь подобного еще не случалось…
Olivier Norek
CODE 93
Copyright © Éditions Michel Lafon, 2013.
Published by arrangement with Lester Literary Agency
© Линник З., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018
Посвящается моей семье — тем, кто заставляет меня не сдаваться.
Мартине, Клоду, Виктору, Коринн и Бруно.
Рост может соответствовать. Возраст — наверняка. Что касается внешности, трудно что-либо утверждать. Старый Симон снял трубку и со всеми необходимыми предосторожностями, чтобы не слишком обнадеживать, объявил:
— Возможно, у меня есть след.
На другом конце провода голос пожилой дамы прозвучал не громче, чем вздох:
— Камилла?
— В этом нет уверенности, мадам.
Перед тем как повесить трубку, Симон указал собеседнице время и место встречи: морг парижского Института судебно-медицинской экспертизы.
Обнаруженная полуголой, без признаков жизни и документов, в сквоте[1] коммуны Ле-Лила департамента Сен-Сен-Дени, она была скорее всего двадцатилетней. Самое большее. При вскрытии доктор Леа Маркван одним движением скальпеля сделала разрез от основания шеи до лобковой кости, прилагая не больше сил, чем при ласке. Снаружи и внутри вскрытого тела ясно читались последствия чрезмерного употребления алкоголя и наркотиков, а также результаты сексуальных сношений — настолько жестоких, что доктор даже не могла себе представить такое. Никогда раньше за всю свою карьеру судебно-медицинского эксперта ей не случалось употреблять термин «сильная изношенность промежности». Как такое могло случиться? Какие зверства надо было вынести, чтобы между вагиной и анусом буквально не осталось перегородки?
Леа взяла испачканные руки убитой в свои, дотронулась до ее волос, затем кончиками пальцев провела по ранам на ее лице. Оглянулась вокруг; вообще-то так нельзя. Сняв латексные перчатки, повторила те же движения. Она дошла до худшей из бед своей профессии — сострадания.
И вот, по чистой случайности прочитав, что через несколько дней в расписании института назначено опознание членами семьи, Леа Маркван захотела лично обеспечить его проведение. Патологоанатому вовсе не обязательно присутствовать, но она настаивала. Ради самой себя. И ради нее тоже.
При поднятии простыни реакции бывают разными и непредсказуемыми. От безмолвного страдания, которое пронизывает человека и отнимает все силы, которых хватает только на то, чтобы не грохнуться в обморок, если только сама земля не разверзнется под ногами, — до гнева и слепой жажды отмщения, когда человек только и ищет, на ком бы их сорвать. От шумного и слезливого горя до раздражения. От безмятежного спокойствия, которое не сулит ничего хорошего, до сильнейших гроз.
Патологоанатом увидела, как входят трое посетителей. Никого из них она не узнала и предположила, что тот, что был выше остальных на полторы головы, с походкой борца на пенсии, и есть служащий уголовной полиции. Он был скуп на слова:
— Лейтенант Матиас Обен.
— Здравствуйте, лейтенант. Доктор Маркван. Капитан Кост разлюбил нашу службу или вы наказаны?
— Всего лишь дело, которое мне хотелось бы завершить. Капитан поручил мне передать вам привет.
Что поделаешь. Жаль, она предпочла бы Коста, более сдержанного, с голубыми, немного грустными глазами.
Леа представилась членам семьи — сначала пожилой даме в инвалидном кресле, затем молодому человеку, который толкал кресло, — приглашая их следовать за ней в морг. Полицейский следовал за ними, немой, как тень.
Они углубились в подвалы Института судебно-медицинской экспертизы. Леа открыла двери в просторное помещение, холодное и тихое, чем-то напоминающее камеру хранения, состоящую из рядов квадратных дверец с длиной стороны семьдесят сантиметров. За каждой была история жизни — и ее конец. Несколько щелчков, и морг осветили неоновые лампы. Леа сверилась с регистрационным номером в своей папке и среди четырехсот пятидесяти ячеек с холодными обитателями открыла дверцу, за которой находилось тело 11–1236. Вытащила тележку-стол, где под белой простыней угадывалась человеческая фигура.
Она вопросительно взглянула на членов семьи и, как ей показалось, обнаружила в их глазах тревогу. На мгновение замерла, положив руку на ткань, затем осторожно опустила саван, так чтобы показать только изувеченное лицо.
Сопровождающий родственников крупный полицейский попытался предупредить их несколько минут назад. Тело, которое им предстояло увидеть, было телом наркоманки, которая, возможно, была их дочерью и сестрой, но которая, бесспорно, изменилась, истаскалась и постарела в силу маргинального образа жизни. Он охотно предпочел бы обойтись без упоминаний о сфере сексуальных услуг — эти уточнения не являлись необходимыми, пока она официально не опознана. Однако никакое предупреждение и никакая подготовка не смогла бы избавить от приступа тошноты, охватившей их, когда лицо было открыто.
