– Безу Фаш, – ответил полицейский. – Мы прозвали его le Taureau.
Лэнгдон покосился на него.
– Быком?
Полицейский удивленно приподнял брови.
– Ваш французский лучше, чем вы признаетесь.
Полицейский остановил машину и указал на проход между двумя фонтанами к вращающейся двери в пирамиде.
– Мне приказано высадить вас здесь и заняться другими делами. Удачи, месье.
Лэнгдон тяжело вздохнул и вылез из машины. Та умчалась прочь, а он побрел к главному входу в музей и уже собрался постучать в стекло, но тут из темноты возникла поднимающаяся по винтовой лестнице фигура. Мужчина был коренаст, широкоплеч и смугл, с мощными короткими ногами. Он жестом пригласил Лэнгдона внутрь.
– Я Безу Фаш, – представился он, когда Лэнгдон переступил порог. – Капитан центральной дирекции судебной полиции. – Голос у него был соответствующий: гортанный рокот, словно надвигающийся шторм.
Лэнгдон протянул руку.
– Роберт Лэнгдон.
Фаш с сокрушительной силой сжал его ладонь.
– Пойдемте, мистер Лэнгдон. – Темные глаза капитана неотрывно смотрели на него.
Капитан Фаш держался, как разъяренный бык: плечи развернуты, подбородок уперт в грудь.
Лэнгдон последовал за ним по знаменитой мраморной винтовой лестнице в подземный атриум под стеклянной пирамидой. Спускаясь, они миновали двух вооруженных автоматами полицейских. Смысл их присутствия был очевиден: никто не войдет в музей и не покинет его, если на то не будет благословения капитана Фаша.
Лэнгдон подавил неприятное чувство. В обхождении Фаша он не заметил особого радушия, и атмосфера в Лувре в этот час была почти мрачной. Лестница, как проход в темном зале кинотеатра, освещалась цепочкой встроенных в ступеньки неярких ламп, каждый шаг отдавался эхом под стеклянным куполом над головой. Посмотрев наверх, Лэнгдон увидел мелькавшие на стеклах брызги от фонтанов.
– Одобряете? – Фаш указал наверх, приподняв широкий подбородок.
– Ваша пирамида великолепна, – вздохнул Лэнгдон, слишком уставший, чтобы продолжить игру.
– Шрам на лице Парижа, – буркнул полицейский.
Лэнгдон решил не обсуждать эту тему.
По мере того как они спускались в подземный вестибюль, его взгляду открывалось все больше погруженного в сумрак пространства. Сооруженный в пятидесяти семи футах под землей зал площадью в 70 000 квадратных футов напоминал бескрайний грот. Бледно-желтый мрамор отделки сочетался с золотистым камнем фасада здания. Обычно это помещение искрилось солнечным светом и гудело толпой туристов, но сегодня было пустым и темным, отчего возникало ощущение, будто находишься в холодном склепе.
– Где же штатная музейная охрана? – спросил Лэнгдон.
– En quarantaine[3]. – Фаш ответил таким тоном, словно Лэнгдон подвергал сомнению его решение. – Сегодня вечером в здание проник человек, которого явно не должны были сюда пускать. Охранников Лувра допрашивают, а пока их функции выполняют мои люди.
Лэнгдон кивнул и прибавил шаг, чтобы не отставать от Фаша.
– Насколько хорошо вы знали Жака Соньера? – спросил капитан.
– Вообще не знал. Мы ни разу не встречались.
– То есть сегодня вы должны были с ним познакомиться? – удивился Фаш.
– Да. Мы договорились встретиться с ним у стойки администратора в Американском институте после моей лекции, но он не пришел.
Пока Фаш делал пометки в маленькой записной книжке, Лэнгдон окинул взглядом менее известную пирамиду Лувра – перевернутую. Это был световой люк, который нависал сверху, словно сталактит.
– Кто первый предложил встречу? – неожиданно спросил капитан. Они поднялись на несколько ступенек вверх. – Вы или он?
Вопрос показался Лэнгдону странным.
– Соньер, – ответил он, пока они шли по проходу в южное крыло «Денон», самый известный из трех музейных отделов. – Несколько недель назад его секретарь связалась со мной по электронной почте. Написала, что хранитель наслышан, что в этом месяце я собираюсь прочитать в Париже лекцию, и хотел бы обсудить со мной какие-то вопросы.
– Какие именно?
– Не знаю. Полагаю, имеющие отношение к искусству. У нас с ним одинаковые интересы.
Фаш окинул его недоверчивым взглядом.
– Вы не представляете, по какому поводу должны были встречаться с Соньером?
Лэнгдон не представлял. Когда он получил письмо секретаря хранителя, ему стало любопытно, но он посчитал неудобным интересоваться деталями. Уважаемый господин Соньер ценил уединенность и почти ни с кем не встречался. Лэнгдон испытал благодарность уже за то, что ему представилась возможность с ним увидеться.
