Оставалась самая мелочь – вырезать правящую верхушку королевства, лишить руководства и дезорганизовать армию перед вторжением. Для этого и взяли Аркадию – убивать через магические защиты; сминать руками глотки, игнорируя сталь хауберков. И самое важное – лить королевскую кровь будучи равной ей по происхождению, потому что иное не потерпят иные соседи – пока еще не завоеванные империей.
Потом случился архимаг, вытащивший главу посольства в ад. И невинную принцессу, от которой никто не ждет проблем, отдали в лапы монстра – разумеется, чтобы она исполнила долг и разорвала архимага, когда тот не ждет. Ведь в этом и есть ее предназначение – жить во славу империи. А если она подохнет, никто не станет лить слез.
Сказать по правде, в новый мир она бежала не от врагов или заговоров, хотя всех их было в достатке. Не от манипулирования и призрака близкой войны. Не от гнева могучих существ, в гневе рыщущих по миру в поисках воровки – не отыскали сразу, не отыщут никогда. И вовсе не за бессмертием шагнула, потеряв прошлое. Аркадия бежала от себя самой, надеясь потеряться здесь, стать и быть просто человеком. Не удалось.
Значит, настало время полюбить эту мощь, навязанную судьбой вместе с высоким дворцом. Дворца уж нет – но есть шанс найти новый путь. Даже если для него придется убить двоих, способных ей помешать.
Аркадия подошла к свежей могиле. Присела рядом, протянув тоненькие девичьи пальцы с сырой глине и чуть-чуть промяла ее. Потянулись долгие минуты – бесполезные и лишенные любого действия, кроме терпеливого сопения девчонки. Покуда из земли не выкопался черный паучок – крошечный, размером с бусинку, но на тонких ножках с фалангу пальца, он шустро выбрался из земли, деловито забрался по пальцам на руку девочки, поднимаясь по ней все выше и выше, пока не исчез в рукаве платьица – чтобы вновь появиться у воротника, перебраться на шею, затем на щеку и по лицу добраться до левого глаза Аркадии.
Паучок отодвинул лапками ресницу и занырнул под нее, скрывшись за глазным яблоком.
Аркадия плотно смежила веки, открыла вновь, показав миру полностью черный зрачок и быстро-быстро проморгалась, возвращая природный цвет радужки.
Улыбка, столь редкая в этом мире, проявилась на ее лице. Девочка поднялась на ноги, задумчиво глядя в ту сторону, куда ушел Филипп.
А затем принялась вытанцовывать по кладбищу, перепрыгивая с одного могильного холмика на другой, безжалостно вытаптывая растущие там ритуальные цветки.
– Они вам все равно не помогут! – шептала Аркадия с пренебрежением растирая о подошву нескладной обувки чужие надежды.
«- Значит, ангел – ну конечно же ангел!» – смеялось все внутри нее. – «Нет, мой дорогой. Дружить тебе придется со мной, иначе ОН все узнает и отвернет тебе твою хитрую и изворотливую башку».
Подумать только!..
– Ты что делаешь, девка?! А ну прочь! – Донеслось резкой отповедью их храма.
Аркадия, пискнув, спрыгнула и понеслась к дороге, перекрывая легкое раздражение азартом и радостью.
Интересно, где эта тварь тьмы нашла душу святого? Это же нереально! Даже архимаг поверил в менее вероятное событие – в заточенного ангела, столь кроткого и всепрощающего, что провожает даже отчаянных грешников в рай, чем в последний путь праведника, вознесшего с собой души спутников.
Но расчет неплох – даже убить Темного сейчас означает собственноручно отправить его на небо. А ведь чтобы пробить границы этой лакуны – если архимаг действительно решит за это взяться – одного Света действительно может оказаться мало. Пробить, чтобы освободить вовсе не ангела.
Какая же насмешка, какой цинизм. Сколько же лет Филипп готовил переход?
Плечо вновь царапнуло раздражением – смотрит служка, не иначе. А то и гонится за ней с палкой – девчонка прибавила в беге, не решаясь оборачиваться. Платьице новое, дорога под уклон, падать не хотелось.
Но если расчет Фила верен, то архимага устроит и последний бой за эту крепость – ведь павшие, как тот считает, тоже попадут в рай. Горе только самоубийцам. Ну, еще горе тем, кто верит отродью тьмы, даже если то молчит.
Раздражение вновь кольнуло в спину. Да что такое! Аркадия повернулась, чтобы показать язык храмовому служке. И никого не обнаружила за собой, кроме пустующей дороги к вершине холма – той его части, что была на противоположной части от ее дома. Однако раздражение – оно присутствовало, маятно и давяще с одного и того же направления.
Тогда она прислушалась к себе еще раз. А затем с удивлением, свойственным узнаванием знакомой вещи, которой тут просто не могло быть, двинулась в направлении тянущего и раздражающего чувства – прямо к дощатому заборчику в несколько домов позади. Ветхий и растрескавшийся, забор явно был недавно поправлен и выровнен – следы работы отчетливо виднелись на земле. Зато строение за ним – черная от копоти хибара в один этаж, явно перекосилась от небрежения и времени. Но и там явно шла работа – гулко стучал обух топора о бревна, дышал ветром костер, разнося ароматы смолы и сгоревшей щепы.
