Чтобы отвлечься от раздражающих мыслей, я принялась снова разглядывать гостей. В зале для отдыха их оказалось немного. Одна из тех леди в розовом – разумеется, не Абигейл; мужчина в костюме охотника; какая-то снежная принцесса – девица в исключительно пышном белом платье и в короне; несколько пиратов, почти одинаковых и различающихся лишь комплекцией; наконец, долговязый «волк» из сказки и хрупкая леди в насыщенно-красной накидке… Костюмы у этих двоих оказались занимательные. Я, признаться, неприлично увлеклась, разглядывая причудливую вышивку на кроваво-алом бархате, когда вдруг ощутила на себе чужой взгляд.
Раньше мне казалось, что такое случается только в дурных романах: невыносимая тяжесть, которая появляется лишь потому, что кто-то смотрит на тебя. Столь сильная, что невозможно даже голову повернуть, а каждый вдох даётся с трудом. И вокруг плеч точно смыкаются чугунные обручи…
Резко запахло вербеной.
Тяжесть исчезла – не сразу, но спустя долгих тридцать ударов сердца. Я обернулась, однако успела разглядеть лишь край голубого платья. А затем позабыла и об этом, потому что раздался голос, искажённый металлической маской:
– Леди скучает?
– Скучать на маскараде в ночь на Сошествие – преступно, – отшутилась я, не раздумывая, и повернулась теперь уже в другую сторону, медленно, словно бы нехотя. Сердце жалко трепыхнулось и заколотилось быстрее; воздуха стало не хватать. – Да и в целом скука – для тех, кто не умеет занять себя.
– И чем вы занимаете себя, позвольте спросить?
Голос его был прежним, о, да. Но вот одежда… Если в прошлом году маскарадный костюм напоминал старинные алманские наряды, то теперь навевал мысли о гипси. Роскошь для бедных, граничащая с безвкусицей: коричневые брюки, ярко-зелёная рубаха, кожаная безрукавка, расшитый золотом пояс, высокие сапоги… И, в довершение – шляпа, украшенная павлиньим пером.
Не понять, что означает такой костюм, было невозможно. Как ни хочется иногда оставаться в неведении, порой это невозможно: снова и снова отворачиваешься от судьбы, а она со смехом обходит кругом и выплёскивает в лицо бокал, из которого ты отказалась пригубить.
Весьма жестоко, если задуматься.
А Крысолов глядел на меня и невозмутимо ждал ответа.
– Я? О… – Равно привычные и бессмысленные отговорки растворились без следа, и пришлось отвечать честно. – Любуюсь чужими костюмами. Некоторые из них поражают в самое сердце.
И я даже не солгала.
Крысолов склонил голову к плечу:
– Не могу не согласиться. Ваш костюм как раз из таких. Леди Метель расцвела, и на смену холодным снегам пришла зелёная листва, живая и прекрасная. И это внушает надежду. Возможно, ложную, – добавил он едва слышно и протянул мне руку. – Скоро начнётся первый вальс. Я буду счастлив, если вы подарите его мне.
– В таком случае не могу отказать вам.
Мы вернулись в главный зал. Вскоре заиграла музыка. В танце Крысолов вёл мягко, бережно – куда осторожнее, чем раньше. Так, словно на плечах мы несли драгоценный и хрупкий груз. Каждый шаг отдавался в голове лёгким стеклянным звоном, тело постепенно становилось невесомым. Я не шла, а плыла, как во сне; кажется, запрокинь голову к потолку – и увидишь парящего под потолком двойника, перевёрнутого и полупрозрачного. А рядом скользили другие пары, отделённые от нас невидимой стеной. Розовый атлас, голубой шёлк, алый бархат, жёлтая органза – как дым, зелёная парча и вновь голубой шёлк… Сквозь вербеновый дурман просочилось ощущение призрачной опасности – и отрезвило меня.
– Нам нужно поговорить.
Когда Крысолов это произнёс, я едва не оступилась, потому что собиралась сказать то же самое. Но не сейчас, Святые Небеса, не сейчас же!
– Говорить о чём-то серьёзном во время танца – непростительно.
– Что ж, слово леди – закон. Но я обязательно найду вас после бала, – пообещал он серьёзно.
– Вы не оставляете мне путей к отступлению, – улыбнулась я, хотя губы у меня точно онемели.
«Вот бы он исчез!» – подумалось внезапно. А логика безжалостно подсказала: даже если Крысолов действительно пропадёт сию секунду и навеки, положения это не исправит. Ведь корень бед лежит в моих собственных чувствах, на которые я не имею права, но сержусь почему-то на того, на кого направлены эти чувства.
Совсем как леди, которая склонна к бездумному расточительству, но злится не на себя, а на красивые шляпки и перчатки.
– Скорее, себе, – возразил Крысолов. И, когда я всё-таки сбилась с такта и покачнулась, теряя равновесие, спросил тихо: – Вам дурно? Может, вернуться?
– Мне? – Я даже рассмеялась. – Нет. Напротив.
И это тоже было чистой правдой.
Нечто подобное я испытывала очень давно, ещё в детстве. Тогда мне каким-то чудом удалось достать из стенной ниши в спальне родителей вазу в форме шара – из такого тонкого хрустального стекла, что оно, скорее, напоминало застывший мыльный пузырь. Со своей ношей я добралась только до холла. Там служанка испуганно охнула… Ваза выскользнула из рук – прямо на каменный пол.
