Молоденький солдат на продовольственном складе, брезгливо морща свой длинный нос, сунул ей драгоценные продукты и указал на дверь. Катя поспешила ретироваться, прижимая тушёнку с хлебом к груди, а на следующий день снова явилась на работу.
Немцы, занятые своими делами, не обращали на уборщицу внимания, только часовые со скуки и от нечего делать порой разглядывали её. Катя стойко терпела их взгляды, хотя они были ей неприятны, даже омерзительны, старалась не слушать немецкую речь и не смотреть на них. Ей требовалось только одно: сделать свою работу, получить паёк и уйти.
Так и прошёл конец января и март. Зазвенела весна, зажурчала весёлыми ручейками, сходил понемногу снег, небеса очистились и засияли, а из проснувшейся земли стали пробиваться первые ростки травы. В одну из холодных ещё ночей в окно избушки негромко постучали. Катя испуганно приподнялась на локте и вслушалась в окутанную мглистой тьмой ночную тишину. Приснилось?.. Стекло снова задребезжало, и она подпрыгнула как на пружине и подбежала к подоконнику. У окошка маячила тёмная фигура.
Катя поколебалась, но всё же распахнула створку.
– Кто там?
– Хозяйка, – донёсся из темноты хриплый надломленный шёпот, – пусти переночевать, утром уйду.
Сердце отбивало бешеную чечётку. Катя вгляделась во мглу, но разобрать ничего не смогла.
– Ты кто?
– Свой я.
Она неслышной поступью подкралась к двери и открыла её на щёлку. Тень двинулась к ней, и через несколько секунд перед ней предстал измождённый парень с перемазанным лицом и в драной шинельке с обгоревшей полой. Ушанка тоже была опалена огнём.
Катя поманила парня рукой, и он юркнул в сени, а она плотно притворила дверь и набросила крючок.
– Ну?
– Свой я, – повторил он. – Советский.
– Сюда как попал?
Катя боялась. А вдруг немцы уже знают про него? Что, если через минуту они вломятся сюда и расстреляют обоих на месте? Ночь дышала звонкой тишиной, ни единого шороха, никаких звуков. Александровка спала крепким сном, но зажигать лучину она всё равно не стала – комендантский час. Не дай бог полицайский патруль увидит свет в окне.
– Из-под Севастополя пришёл.
– Пёхом, что ль?
Парень кивнул и тяжело привалился к стенке. По лицу крупными каплями струился пот.
– Хозяйка, мне б воды…
Катю осенила догадка.
– Да ты никак раненый, – ахнула она и засуетилась: – А ну давай, проходи в хату, щас перевяжу тебя.
Парень послушно прошёл в комнату, по-стариковски сгорбившись, опустился на табуретку. Катя поспешно открыла старый бабушкин сундук, выудила какие-то тряпки и принялась рвать их на широкие длинные полосы, потом набрала в закопчённый котелок воды и поставила на тлеющие в печке красные угли. Лекарств у неё не водилось уже давно, поэтому после того, как раны были тщательно промыты от глины, она просто туго перевязала их тканью.
– Спасибо, – шепнул парень своими бледными, растрескавшимися губами.
Было видно, что и промывание, и перевязка причиняют ему жгучую боль, но он не издал ни единого звука, только морщился, сцепив крепко зубы. Катя вытащила из тайника за печкой две банки немецкой тушёнки, что умудрилась сэкономить, и большой ломоть чуть зачерствевшего хлеба.
– На, ешь. Сил, небось, никаких совсем нет.
Парень жадно накинулся на нехитрое угощение и за минуту за обе щёки уписал всё. Пока он ел, Катя напряжённо думала, куда его спрятать. Немцы могут зайти в избу в любой момент, и если они обнаружат тут советского солдата, с жизнью можно будет попрощаться.
– Тебя как зовут-то хоть?
– Виктор, – с набитым ртом ответил он.
– А я Катя. – Она подпёрла подбородок ладонью. – Что мне делать-то с тобой, Вить?
– А вы не переживайте, я уйду. Вот прямо сейчас… доем только.
– Нет уж, – не согласилась Катя. – Далеко пойдёшь-то? Две пули вон в ноге сидят.
Он помотал головой.
– Нет их там. Ещё в лесу вытащил.
– Ну и хорошо. А идти всё равно не пойдёшь. Немцы кругом, убьют. Спрячу я тебя куда-нибудь.
Она нагрела ещё два ведра воды и, перелив в глубокое деревянное корыто, поставила в отгороженный пёстрой занавеской угол, чтобы он помылся, а сама вышла на крылечко. Было зябко, но обратно в избу за шалью Катя возвращаться не стала.
Небо затянуло предрассветными сумерками, где-то сердито лаяла собака – звонко, словно в пустую бочку. Катя зевнула и поёжилась. Босые ступни холодили доски крыльца, свежий утренний воздух пощипывал за уши и нос.
Спать Виктора она уложила на лавку, постелив старенькое, но чистое постельное бельё, а сама подошла к окну. В воздухе повисла мглистая рассветная дымка, но первые лучи солнца уже разгоняли её. Александровка просыпалась: звучали в тишине голоса, скрипнула в соседском дворе калитка, заблеяли вразнобой козы. Куда же спрятать своего нежданного гостя, да так, чтоб ни немцы, ни полицаи не пронюхали?