Осенью война тяжёлой огненной тучей ворвалась и в Александровку. Немцы вели себя развязно и по-хозяйски: уводили со дворов скот и птицу, вытаптывали с таким трудом выращенные овощи и фрукты, разоряли виноградники и бахчи, вывозили грузовиками запасы зерна и пшеницы. Они походили на стаю голодной саранчи – после них не осталось ничего, кроме запустения и разрухи. Не меньше десятка домов были сожжены, половину жителей – тех, кто посмел им сопротивляться – расстреляли, а после запретили всем выходить за пределы деревни.
В помещении сельсовета они устроили свою комендатуру и вместо красного флага с серпом и молотом повесили над входом другой – тоже красный, но со свастикой. Целыми днями по улицам тарахтели их мотоциклы, шныряли солдаты с автоматами. Они нагло входили в любой дом, могли избить палками за что угодно – за взгляд, слово, движение, и Катя боялась их до икоты.
У неё уже наметился небольшой животик. Она скрывала его под шалью, обвязывая её концы вокруг раздавшейся талии, и старалась как можно меньше выходить из дому, чтоб на глаза никому не попадаться. Встретит кого из односельчан, так позору ведь не оберёшься! А потом к ним в дом пришли два немца. Один высокий, плечистый, с хмурым колким взглядом, второй низенький и юркий, как мышка. Его глаза проворно обшарили избу, с интересом задержались на самоваре.
– Мьи бьюдем здес жить, – с таким сильным акцентом сказал он, что Катя не сразу поняла слова.
– Здесь? А мы где ж тогда будем?..
Немец зло отмахнулся от мухи и указал вытянутой рукой на дверь.
– Фон!
Им с дядей Стёпой пришлось переселиться в пустующий амбар – всё зерно уже давно выскребли и увезли, чтобы печь из него хлеб для фашистских солдат. Никаких вещей взять из дома не позволили, и спать им пришлось на голом полу, отчего утром спина стала деревянной, как доска.
– Ну ладно я, – возмущённо ворчал дядя Стёпа, – а ты-то? Взять беременную бабу и выгнать на улицу спать, вот же, твари, до чего бесчеловечные-то, а!
В то же утро новые жильцы убили их пса Пушка – спустили с цепи, сделав из него живую мишень, и оттачивали мастерство стрельбы. Минуты через три его звонкий лай оборвал звук выстрела, и Катя сжалась в комок в углу амбара. Господи, ну что ж за нелюди!
Когда фашисты скрылись в доме, она тихонько выбралась и неслышно подкралась к лежащему ничком в пыли псу. Он был мёртвым: мутные глаза смотрели в никуда, на впалом боку и под ухом темнели запекающейся кровью пулевые отверстия. Катя принесла кусок мешковины и завернула в него бездыханное собачье тело, а когда уже было взвалила на плечо, дверь избы распахнулась и её пробуравил жёсткий немецкий взгляд.
– Кьюда?
– Ну так, – испуганно залепетала Катя, – закопать же надо псину-то. Что ж, тут ей лежать, гнить?
Фашист двумя широкими шагами преодолел разделяющее их расстояние, выхватил край собранной в узел мешковины у неё из рук и откинул в сторону.
– А-а… поньимать! – Он мотнул головой. – Идьи!
Катя взяла прислоненную к стене сарая штыковую лопату, снова собрала мешковину в узел и взвалила на плечо. Она похоронила Пушка на разорённом пшеничном поле, заровняла ногами небольшой холмик. Сухая, выжженная жарким крымским солнцем земля разваливалась на большие комья, рассыпалась в пыль, и ей стоило больших трудов выкопать неглубокую ямку. Да ещё и погода стояла знойная, и пот катился по лицу солёными ручьями, впитываясь в воротник.
Немецкие порядки наводили ужас. Любимым занятием захватчиков были убийства – косили всех, кто попадался под руку, многих увозили куда-то в крытых грузовиках целыми семьями. Фашисты говорили, что они едут к новой счастливой жизни, без красного террора, где за работу им будут платить достойно, и где их труд будет цениться более чем высоко – в Германию. Только вот насиженных мест люди добровольно покидать не хотели, поэтому к светлому будущему их выталкивали буквально силой, под дулами автоматов. И Катя боялась, что в один день в таком же грузовике увезут в Германию и её. А какая там хорошая жизнь может быть, если они тут вон как зверствуют? Там, поди, ещё хуже.
Ещё неделю они с дядей Стёпой ютились в амбаре. Ещё через неделю фашисты вдруг решили переселиться в другой дом, и они смогли вернуться. Бабье лето заканчивалось, небо всё чаще затягивало мрачными серыми тучами, разбушевался вовсю северный ветер. Следом пришли зловещие осенние грозы, и по улицам Александровки чёрными реками потекла грязная вода. Катя всё больше раздавалась в фигуре, округлившийся живот уже невозможно было скрыть под платком. Впрочем, за ворота она практически не выходила, боялась. Да вдобавок ещё и стало сильно тянуть поясницу, болели и опухали ноги.