Катя мысленно перебирала все варианты. Амбар? Нет, туда могут заглянуть в поисках припасов, которые сами же и утащили. Сарай тоже не годится – недавно один особо дотошный и очень противный немчик основательно его обшаривал на предмет прячущихся партизан, даже солому всю сантиметр за сантиметром железным прутом попротыкал. А вдруг опять явится? Погреб? Катя задумалась на секунду, но потом отмела и эту идею. Во-первых, там холодно доже летом, а во-вторых, кто-нибудь обязательно заглянет. Полицаи шныряли по деревне днём и ночью, шарили по подвалам и домам, выискивая, что у кого ещё можно по приказу своих фашистских хозяев отнять. В угоду им они даже хлам разный, и тот позабирали, а уж если советского солдата найдут…
А что, если прятать его в колодце? Воды там давно уже нет, пересох, а немцы туда посмотреть вряд ли догадаются. Днём Виктор вполне может сидеть там, а ночью будет выбираться, чтоб поесть да согреться.
В шесть часов Катя разбудила его и стала собираться на работу в комендатуру, закутала голову тёплым платком, застегнула на животе поношенное суконное пальто, влезла в валенки. Проснулся Виктор сразу же, едва она только тронула его за плечо, и испуганно воззрился на неё.
– Не немцы, – прошептала она. – На работу мне надо. А ты давай одевайся, я тебя в колодец спущу.
– Куда? – изумился Виктор.
– В колодец, – повторила Катя и хмуро добавила: – Нету других мест, где искать эти ироды не станут. До вечеру посидишь, опосля вытащу.
Виктор возражать не стал, молча и быстро собрался, нацепил дядь Стёпину фуфайку и ушанку, обмотался стёганым одеялом, что она дала ему, чтоб не замёрз вконец. Катя тем временем принесла из сарая трухлявую лестницу и поставила в колодец.
– Только тихо сиди, – предупредила она его перед тем, как уйти.
Снег сошёл уже почти полностью, превратившись в стылую воду. Набухшая мокрая земля комьями приставала к валенкам, накрапывал мелкий, колкий весенний дождик. В комендатуре ещё никого, кроме часовых, не было. Катя повесила своё пальтишко в чулане на вбитый в стену гвоздик – раздеваться в других помещениях ей не позволяли – схватила ведро и швабру и потопала за водой.
Когда она домыла уже почти все кабинеты, заявились немцы. Впереди шёл незнакомый на лицо высокий мужчина в зеленовато-серой форме с серебристыми, заплетёнными в косички погонами. На фуражке блестел череп с двумя скрещенными костями. За ним спешил Фридхельм Кляйбер – начальник Александровской комендатуры, суровый, жёсткий и несговорчивый фашист, любимым развлечением которого были допросы. А следом показался в дверях Сенька Гарашов, Катин бывший ухажёр, а ныне полицай. Он гордо шествовал по коридору, таща за спиной винтовку и сверкая белой повязкой на правом рукаве.
Катя прижалась к стене, чтобы пропустить эту маленькую процессию, сжимая в пальцах ручку ведра с грязной водой. Внезапно мужчина остановился и окинул её с ног до головы таким взглядом, что она невольно съёжилась, а потом повернулся к Кляйберу и сказал несколько слов на немецком. Тот ухмыльнулся и согласно кивнул, после чего они скрылись в кабинете.
– Знаешь, чего он сказал? – Сенькино лицо расплылось в довольной дебильной улыбке. – «Ну и народ эти русские, плодятся, как тараканы».
Кате отчаянно захотелось плюнуть в него, но она только презрительно фыркнула:
– Иди, куда шёл, переводчик хренов.
Но уходить он явно не собирался. Уцепив Катю за локоть, он увлёк её к чулану, быстро-быстро шепча на ходу:
– Этот мужик, который приехал, это эсэсовская шишка. Партизаны у нас завелись, искать будут. Там на улице целая дивизия этих упырей. Поняла?
– А я-то тут при чём? – наигранно холодно и спокойно осведомилась Катя, хотя сердце зашлось в нервной дрожи. Неужели так быстро про Виктора прознали?
– А при том. – Сенька остановился, взял её за плечи и открыто посмотрел прямо в глаза. – Ты не думай, что я немцам служу. Подпольщик я. – Он быстро огляделся по сторонам и продолжил: – Так что, если знаешь что, лучше скажи, чтоб потом худо не было.
Биение сердце ощущалось уже в горле, но внешне Катя сохраняла полное спокойствие.
– Да не знаю я ничего.
– Ладно. Но если узнаешь что, обязательно расскажи.
Он отпустил её, и она поспешила скрыться с его глаз, кипя от справедливого негодования. Вот же сволочь какая, а! Нашёл дурочку! Думал, поверит его россказням про подполье! Ага! Фигушки! Фашистский прихвостень – вот он кто, а не подпольщик! Он же, едва только немцы заявились, побежал к ним, поджав хвост! А теперь себя обелить решил? Или посчитал, что она купится на эту его бездарную хитрость? Не выйдет!