На запястьях сухо щёлкнули наручники, и Катя затряслась, как высохший лист на ветру.
– Да погоди ты, Софроныч, арестовывать, – раздался из коридора голос.
В дверь шагнул Виктор. Катя не сразу узнала его – он стал будто выше, раздался в плечах, приобрёл безупречную выправку. На голове его красовалась такая же синяя фуражка. Мельком глянув на Катю, он двинулся к столу.
– Тебе лишь бы арестовать.
– А-а-а-а, Ставинский! – расплылся в улыбке капитан. – А мы тебя завтра ждали!
Они обменялись крепким дружеским рукопожатием. Катя обалдело глядела на широкую спину Виктора, не веря своим глазам. Она считала его давным-давно погибшим – ещё тогда, когда немцы устроили облаву на партизан. У него ведь не было шансов выжить.
– Я всегда прихожу тогда, когда меня меньше всего ждут, – усмехнулся Виктор и оглянулся на Катю. – За что её?
Капитан раскрыл лежащую на столе папку и стукнул по бумагам костяшками пальцев.
– Да вот, предательство родины.
Виктор неторопливо вынул из кармана портсигар, придвинул к столу колченогую табуретку и, сунув в рот папиросу, сел.
– Рачков, свободны. – Он прикурил он поднесённого капитаном огонька зажигалки и, пустив дымок, пробежался глазами по строчкам. – И где состав преступления? В мытье полов?
Рачков отдал честь и вышел за порог, бесшумно притворив за собой дверь. Майское солнце щедро заливало комнату золотистым светом через заклеенное газетными полосами окно, а в его лучах роились мелкие пылинки.
– Знаю я её, Софроныч, – продолжил Виктор. – Партизанка она. На подхвате была.
– Это… – начал капитан, но замолчал.
– Она в комендатуру ходила, чтоб сведения собирать. А потом партизанам её передавала. – Виктор шлёпнул на стол тонкую белую бумажку, испещрённую машинописным шрифтом. – Плохо ты, Софроныч, проверяешь. Вот, читай. Тут всё в подробностях, как положено.
– Так я это…
В колких глазах мелькнуло смятение. Катю волной накрыло облегчение: значит, её всё-таки не арестуют. Она напряжённо ждала, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
– Пиши: нет состава преступления. Всё.
– Так точно, товарищ майор государственной безопасности, – нехотя, с нотками бессильной злобы в голосе сказал капитан.
Виктор встал, подошёл к Кате и, взяв за локоть, повёл к двери. В коридоре с неё сняли наручники. Она оглянулась через плечо. Капитан сидел за столом с растерянным озабоченным видом и перебирал бумаги.
Они вышли на улицу. Виктор молчал, на ходу докуривая папиросу. Катя не решалась заговорить с ним: слова просто не шли с языка, только тяжело ворочались в голове, сталкиваясь и сбивая друг друга.
– Как Александра? – наконец спросил он.
– Хорошо, – робко ответила Катя. – Подрастает…
У крыльца фырчал мотором «Виллис» с седым худощавым солдатом за рулём. Виктор распахнул заднюю дверцу и жестом пригласил её сесть. Катя без возражений залезла в машину, он прыгнул на переднее сиденье, и шофёр завёл мотор. Они покатили по пыльной, накатанной двумя колеями дороге. Из дворов тут же повыскакивала босоногая ребятня и с гомоном и гиканьем наперегонки устремилась за ними.
У дома машина остановилась. Виктор, всё так же молча, подал Кате руку и проводил до калитки. Она смущалась и краснела под его пристальным настойчивым взглядом, пальцы чуть подрагивали.
– Почему ты… – начала она и осеклась.
– Почему я приехал? – закончил он за неё и тут же просто ответил: – К тебе.
Катя опустила ресницы.
– Ладно, я… мне идти надо…
– Конечно.
Он стоял у калитки и смотрел, как она бежала по дорожке к дому. Лёгкая ситцевая юбка мягко колыхалась вокруг стройных ног, золотисто-пшеничные густые волосы рассыпались по узким плечам длинным водопадом. Дыхание перехватило. Она захлопнула за собой дверь и ещё несколько минут стояла в сенях, привалившись спиной к стене и пытаясь отдышаться. А из головы никак не шёл образ Виктора – высокого, статного, широкоплечего, в новенькой, с иголочки форме и синей фуражке с красной звездой.
Вспомнилась ночь, когда он постучался к ней в окно и попросил воды. Тогда он был совсем другим: бледным, измождённым, бессильным, с растрескавшимися губами и в обгоревшей грязной шинели. Плечи его сутулились, взгляд был потерянным и тусклым. А сейчас вон какой – весь из себя, красивый, ухоженный, уверенный.
Катя думала о нём весь день, а утром обнаружила на крыльце букет ромашек. Она подобрала его и с улыбкой вдохнула густой аромат цветов. Они пахнули летом, солнечной поляной и свежескошенной горячей травой, а ещё – чем-то пряным и тягуче-сладким, похожим на то чувство, что ёкало в груди при мысли о Викторе, заставляя сердце подрагивать и сжиматься.
Ещё наполненный ночной прохладой воздух приятно щекотал щёки. Катя босыми ногами стояла на крыльце, прижимая к себе простенький букетик, и бездумно улыбалась.
В обед приковыляла запыхавшаяся Виолетта Леонидовна и сообщила, что Софью Караваеву арестовали, а её жених, Женя Старцев, вернулся «целёхонек» домой – с наградами на груди и в чине старшины. И если бы раньше эти новости взволновали Катю, то теперь ей не было до них никакого дела.