– Вот только про Софушку-то он даже и не спросил, – тарахтела Виолетта Леонидовна, то и дело всплёскивая руками и качая головой. – Вядать, и не интересна она теперича ему. Оттого, что не её полёта птица он теперича! Вот почему! Он-то вишь какой, вишь какой! Идёт, значицца, по деревне, весь из себя, голову задравши! А она что…
– А чего он так рано с войны-то вернулся? – без интереса спросила Катя. – Ещё ж не кончилась она вроде.
– Говорють, по ранению яво спясали. А что за ранения, не знаю… – Она пожала плечами.
– Да и шут с ним.
Виолетта Леонидовна сжала губы, беспокойно покрутилась на табуретке и наконец решилась спросить то, что её, видимо, очень давно интриговало:
– Катюнь, а Александру-то ты не от него родила случаем?
– А какая разница, тёть Летт? – Катя повернулась к ней. – От него, не от него…
– Ну так от него? – допытывалась любопытная старушка.
– От него.
Виолетта Леонидовна умолкла на минуту, переваривая полученную информацию. Она ещё до войны была главной сплетницей в Александровке, и, видимо, уступать свою роль не собиралась и сейчас. Катя даже пожалела, что сказала ей правду – если тётя Летта что-то знает, то через день это становится народным достоянием.
Впрочем, всё равно.
Катя поглядывала на стоящий в банке букет. Виктор появился в её жизни неожиданно, а потом так же неожиданно исчез. И она не думала о нём – до сегодняшнего дня, считала просто случайным знакомцем, с которым её свела жизнь на трудной дороге посреди грохота и пепла войны. Он пришёл однажды глубокой ночью, и, впрочем, не оставил после себя ничего, кроме воспоминаний.
Тутя уже громко мычала у калитки, требуя впустить. Шуня суетливо откинула деревянный засов, потянула на себя калитку, и корова пошла по дорожке к своему стойлу, на ходу жуя травяную «жвачку» и хлеща себя по бокам вымазанным в грязи хвостом. Катя подхватила гнутое цинковое ведро.
– Доить пойду, тёть Летт.
– Иди, – отозвалась Виолетта Леонидовна и встала. – Да и я побегу, тоже дел выше крыши. – И запричитала: – Огород у меня некопаный стоит всё ещё, и медведка, погань эта, опять всё пожирает, уж что делать-то с ней, не знаю… и короед замучил…
– Яичную скорлупу в землю закапывать нужно, – посоветовала Катя. – Медведка её жрёт, режется да и подыхает.
– Господь с тобой, Катюня. Откуда у нас яйца? Несушек-то всех ещё когда немцы передавили… Тьху ты, срань, – совсем огорчилась она и заковыляла к двери. – Чтоб немцы эти все провалились! Всё испоганили, шакалы!
Тутя охотно позволила выдоить себя до последней капли. Её теленка, рыжего неспокойного бычка, увели в казармы – на еду для солдат, и первые несколько дней она беспокоилась, искала его, суясь во все кусты. Один раз даже сбежала из дома на поле, но, не найдя сына, к ночи вернулась. Тогда и Катя перепугалась: неужели потерялась корова? Тутя стала для них единственной кормилицей, и её потеря была равносильна голодной смерти. Да и с каким трудом ей удалось выбить животное, ума не приложить! Она обегала все возможные и невозможные инстанции, умоляла, уговаривала, плакала – и наконец над ней сжалились и выделили корову. Немолодую и худющую.
Молока Тутя давала не много – чуть меньше двух литров, но зато было оно отменным, жирным и сладким.
Свежий надой Катя оставила в сенях и пошла за марлей – молоко требовалось процедить. В избе сидел Женя. Их взгляды встретились, и Катя замерла на пороге от изумления.
– Что надо?
Он встал, нерешительно переступил с ноги на ногу.
– Извини, что зашёл вот так. Не было тебя, вот и я…
– Корову я доила. Так чего принесло-то тебя?
– Тебе цветы понравились? – Он покосился на банку с букетом. – Я для тебя… А ты, гляжу, какая была неласковая, такая и осталась.
– Раньше ласковая была, – усмехнулась Катя. – Немцы от ласки отучили.
– Ну, всем тяжело пришлось…
– Надо-то чего?
Женя неопределённо повёл плечом. Пальцы его теребили и мяли край большой ему, мятой гимнастёрки с расстёгнутым воротником.
– Да так. К тебе зашёл, узнать, как ты.
– Хорошо я.
Она просто стояла и смотрела на него, не зная, что сказать. Да и нужно ли говорить? Им говорить между собой уже давно не о чем, всё до войны сказано было.
Он шагнул к ней, не переставая теребить гимнастёрку, и посмотрел прямо в глаза. Робко, неуверенно, даже со страхом – совсем не так, как смотрел на неё, когда они виделись в последний раз, перед его отправкой на фронт.
– Кать, тут вся деревня говорит, что дочку ты от меня родила.
– Ну говорит. И что?
– Правда это?
– Правда. – Катя подошла к столу и взяла марлю. – Только тебе какое дело до того?
Он растерялся.
– Ну как же… Моя дочь, получается… У меня, получается, дочка была, а я не знал…
– Не было, – резко возразила Катя. – Не было и нет. Моя она дочь, а не твоя. Сейчас иди прочь, дел у меня много. – И поторопила: – Ну? Иди, иди!
– Жестокая ты, Катя, – укоризненно протянул Женя. – Я, может, исправить всё хочу. Что наговорил тебе… так это я глупый был, Катя. Понимаешь? Глупый был!
– А на войне шибко поумнел? – с издевкой спросила Катя.
– Поумнел.