С другой стороны от него сидела Маринка, его сестра, и сияла от счастья не меньше Иры. Гоша улыбался, искромётно шутил, рассказывал смешные случаи и фронтовые байки, а она просто смотрела на него и молчала. Под сердцем копошился маленький щекочущий комочек. И душа ухала в сияющую золотистую пропасть всякий раз, когда она понимала, как сильно любит его.
***
«Здравствуй, Гоша.
Ну вот, села тебе писать, и даже не знаю, о чём. Всё у нас по-старому. Бабушка из Анапы переехала к нам. Немцы стоят под Москвой, и сейчас многие эвакуируются. Но мы решили не ехать, остаться. Куда нам ехать? В незнакомые края… Нет уж, лучше дома.
В городе неразбериха. Так много военных стало! Везде заградительные противотанковые сооружения, зенитки… ночью полностью тушим свет и занавешиваем окна толстыми одеялами – чтобы враг не увидел, не взял свет в окне за ориентир. Москва перестала быть похожей на себя. Теперь она тёмная. И буквально в воздухе чувствуется угроза.
Ах, любимый мой, знал бы ты, как же я ненавижу войну, которая отобрала тебя у меня! Как я её кляну каждый день на все лады, как ненавижу каждого немца! И как я жду, когда же она закончится… и ты вернёшься.
Вот, пишу «ты вернёшься», и сразу на душе так тепло и спокойно…
Война – само по себе страшное слово, Гош. Раньше я об этом не задумывалась, просто жила. Я даже не представляла себе её. Не думала, что она вот такая. Люди гибнут, целые города разрушаются. Я даже не мыслила, что люди могут быть настолько жестоки друг к другу! Папа говорит, что немцы хотят принести в нашу страну свой мир, другой. С другими порядками, устоями и традициями. Он говорит, что это война мировоззрений. Я же не знаю, что думать. Я просто жду тебя.
Очень тебя люблю.
Ира.
P.S. Знаешь, о чём я недавно подумала? Помнишь, когда мы не успели сходить на спектакль? Ты тогда сказал, мол, не последний же раз в театре спектакль. Мне кажется, я тогда интуитивно чувствовала, что следующий раз будет очень нескоро… А он ведь будет, да, Гош?»
***
– Нет! – уверенно заявила Ира. – Я не верю. Это ошибка!
Она боялась ещё раз взглянуть на прямоугольный, тоненький, как папиросная бумага, листочек с крупными печатными буквами и печатью.
– Нет! – повторила она.
– Ирка… – прошептала Марина. Она смотрела прямо перед собой пустым взглядом. Слёзы вымыли из её глаз весь цвет, и они стали блёклыми и тусклыми. – Я сама не верю…
– Твой брат… – начала Ира и запнулась. В горле запершило. – Твой брат не мог погибнуть. Они там всё перепутали.
Голос надломился и стремительно рухнул вниз. Она протянула к Марине руку и вырвала бумажку.
«Ваш брат, старшина Зверев Георгий Михайлович, уроженец города Москва, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит». А ниже – подпись командира и военного врача. Похоронка сопровождалась письмом от Гошиного однополчанина, письмом, полным скорби, горечи и сожалений: Гоша погиб на его глазах, и он в подробностях описал его подвиг, назвав бессмертным. В письмо он вложил снятую с фуражки красную звезду – всё, что от него осталось.
И вдруг Ира поняла: это не шутка, не ошибка, не дурной сон. Её любимого и правда больше нет. Может быть, когда она писала ему последнее письмо, он был уже мёртв.
Земля ушла из-под ног, в ушах зазвенело. Мир стремительно начал терять краски, воздух сгустился. Ира хотела закричать, но голос вдруг пропал, и из её груди вырвался только судорожный, рыдающий стон, ноги подкосились и она мешком рухнула в зыбкие объятия зияющей пустоты.
***
– Ладно, – прошептал Лёнька и осторожно, будто бы со страхом, взял её руку в свои ладони. – Ладно, Ир. Пусть он будет. Я как-нибудь привыкну… Я обещаю.
Ира помотала головой, посмотрела на него безразличным, ничего не выражающим взглядом.
– Ты меня потом проклянёшь. Я же всю жизнь его одного любить буду, понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Лёнька. – И у меня многие погибли… близкие… – Он вскинул на неё глаза. – Но война кончилась три года назад. Пора отпустить.
Ира молчала. Отпустить? А как? Как, если на сердце саднит ещё рана, если пульсирует болью стальное жало, вонзённое пришедшей тогда похоронкой? Если нарывает и кровоточит так, будто всё это было вчера?
Она прикусила губу.
– Тогда, в сорок первом… я дала обещание, что выйду за него замуж. Я держу слово. Он ведь не вернулся, и я не могу забрать своё слово назад.
Лёня вздохнул.
– Он и не вернётся.
Ира знала это. Она что было силы сжала зубы, чтобы не закричать раненым зверем. Но можно ли вот так хоронить себя? Как бы ни было больно, жизнь идёт дальше и, пусть и насильно, но всё же тащит её за собой.
Пришла пора смириться.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Только давай без праздника, ладно?
***
Сонную тишину квартиры разорвала пронзительная трель дверного звонка. Ира отложила в сторону «Гранатовый браслет», сунула ноги в тапочки и пошаркала в прихожую.
На пороге стояла почтальонша, сухая поджарая женщина с водянистым взглядом и неприятным, низким, как у мужчины, голосом.
– Добрый день, – поздоровалась она и протянула бумажный треугольничек. – Вот, вам пришло.
– Спасибо, – пробормотала Ира.