Молодому человеку не следует этим заниматься, да и сможет ли он?
Серж, более или менее раздетый, не протестовал. Он любезно восседал там, держа спину прямо, ел, очень гордый, очень довольный, полный вопросов, болтая, как настоящий сплетник.
Она не осмеливалась снять с него штаны, хотя в её руках ощущалось побуждение вытереть и поковырять, дабы подчинить себе эту ускользнувшую часть тела с помощью чистки и осмотра. Если бы этот мальчишка был её внуком, он был бы по праву весь её.
Всё-таки она завладела его шортами. Когда она увидела их висящими в саду в день стирки, она посетовала на то, в каком они состоянии. Серж флегматично отцепил их и принёс ей.
Странным голосом – немного сладким, немного сварливым, писклявым и беспечным, она спрашивала его после чая, не хочет ли он в туалет. Казалось, она ожидала этого как должного. Ребёнок качал головой. Не сдаваясь, она настаивала:
– Ты уверен? Ты действительно уверен?… Ни писить, ни какать? Даже пи-пи не хочешь?
Презирая, как этот допрос, так и лексикон, Серж пожимал плечами:
– Я уже посрал.
Либо просто выходил и мочился под дерево. Для старухи это было лишь половиной победы, она восклицала:
– Ага! Вот ты где! Ты ведь хотел! Надо было сказать, что хочешь! Это же нетрудно!
В том же духе дразнящей стыдливости и вкрадчивой жадности она интересовалась его носками и трусами, предлагая сменить резинку, если они плохо держатся. К её сожалению, Серж не пожелал расставаться с нижним бельём.
Также он не позволял ни трогать, ни целовать себя, резко отодвигался, когда старуха пыталась положить руку ему на плечо. Она говорила Джонатану, что мальчик был трудным, упрямым; непослушным, как корова, упрямым, как мул.
– Но, конечно, бедняжка, - намекала она жалобным голосом и с фальшивым взглядом, - он не виноват... Какое же может быть воспитание без матери. Нельзя требовать невозможного…
Несмотря на её слабость к домашнему уюту, сама она была грязной и не заботилась о внешности. Она подкалывалась английскими булавками, лентами и шнурками. Её длинные жёлтые ногти были грязными, но дом был чистым, по крайней мере, кафель, раковина и сковородки.
Джонатан мучился от того, что не заплатил ей за стирку и починку. Это проявление заботы вводило его в заблуждение, и он не видел в нём ничего плохого.
Не зная, что придумать, он в свою очередь предлагал угостить её пирожными. Городские деликатесы, такие как заварные булочки, пирожные мокко, слоеная выпечка: всё было не в её вкусе. Кулинарные изыски Джонатана раздражали соседку, и она возвращала эту дрянь Сержу, даже не попробовав.
– Забери это с собой. Я приготовила тебе кое-что получше.
Джонатан искал способ угодить. Покупал сладости, цукаты. Женщина принимала их с меньшим пренебрежением, но так или иначе они оказывались в карманах ребёнка. Джонатан сдался.
У неё был женатый сын, который раньше жил в городе. Он разбился на своей дешёвой маленькой машине вместе с женой и двумя детьми.
– Он приезжал по воскресеньям. Привозил вещи в стирку, забирал чистую одежду, кур, яйца, вино, теперь он мёртв. Скотина поганая!
Больше она ничего о нём не рассказывала.
Когда трёх братишек из города тоже увезли на каникулы, местность стала и впрямь чересчур необитаемой. Джонатан волновался, что Сержу будет скучно; он предложил ему вместе куда-нибудь уехать, на море, куда угодно. Но мальчишке не хотелось никуда уезжать. Он был счастлив там, где находился.
Несмотря на свои приключения в деревне, он вел оседлый образ жизни. Он наслаждался своим местом и своими маленькими привычками, поскольку ни одна из них не была ему навязана, и он устроил всё так, как хотел. Казалось, все его замыслы сводились к тому, чтобы каждый день снова начинать делать одно и то же, с изменениями, подавлениями и реставрациями, продиктованными его воображением. В этом месте и при таком образе жизни, который Джонатан считал никому не интересным, Серж находил тысячи способов себя развлечь. Очевидно однообразные, его дни были наполнены открытиями, искусными поделками, ощущениями, насилием, флиртом, сплетнями, ласками, поисками и исследованиями, которые бесконечно его очаровывали. Этот избыток, плод его ума, в любое время предлагал ему неиссякаемый мир, где Джонатан был одним из источников. Он хранил своё место, может быть, скромное, в таинственной коллекции Сержа; ему находилось применение в операциях, достижениях, испытаниях и настроениях, в которых он ничего не значил. Всегда доступный, он предоставил трудолюбивому ребёнку возможность расти и опираться на него, как и на всё остальное.
Всё лето Джонатана не покидала мысль о возвращении Барбары. Усилием воли он представлял Сержа не более чем перелётной птицей, похожей на утро, полное света – одну из тех вещей, о которых мечтают в одиночестве, удачное открытие для художника. Позже он уже не сможет полюбить мальчика с такой осторожностью. Он боялся осени. У него были тайные идеи похищения, побега с ребёнком за границу. Либо он воображал своё возвращение в Париж, битву с Барбарой лицом к лицу.
