Потом он понял, что дело не только в Барбаре. Таков был порядок вещей, который овладевал Сержем и превращал его в одного из тех бесчисленных людей, от которых Джонатан бежал. Всё, всё очарование этого мира, все его силы вынудят Сержа предать себя без сожаления. В конце концов, враг будет воплощён не в пугалах, карикатурах, идиотах, не в родителях или суде присяжных; он будет вживлён мальчику прямо в сердце. Ни Серж, ни Джонатан не могли предотвратить это.
Джонатан принял эту идею близко к сердцу. Он перестал бороться, перестал надеяться. Он думал о грядущем растворении, о смерти ребёнка, о своей смерти. Проще всего было бы перерезать себе запястья. Самоубийство из протеста, а не из-за простых страданий: но не стоит обливаться бензином перед сотней журналистов в знак проигрыша дела. Джонатан оставит свою смерть при себе.
Несмотря на эти мучения и эти планы, Джонатан жил весело. Он старался не делать ничего, что могло бы вызвать недовольство Сержа. Он стал менее безучастным, более глубоко погрузился в странные мальчишеские дела, осмелился безоговорочно следовать за ним.
У Джонатана было прекрасное здоровье. Его сложности бытия не влияли на физиологию, поскольку его тело не было чем-то внутренним или неизвестным ему. Он хорошо ел, хорошо пил, хорошо переваривал пищу, обильно срал, сильно мочился, прекрасно спал, хорошо выглядел, с хорошими мускулами, хорошей кожей и прекрасным членом. Даже его дружба с Сержем не внушала ему ни чувства вины, ни копания в себе или какой-либо рефлексии. Он был не способен ни объясниться, ни оправдаться перед теми, кто, будучи неспособным жить так будто умирает, были бы назначены судить и изменять порядок вещей. Всё знать и ничего не говорить – таким было кредо Джонатана.
Никто из этих двух мальчишек больше не беспокоился о календаре. Никакой угрозы не представляли признаки износа и зрелости, которые были видны теперь повсюду, когда лето подходило к концу. Порядок без скуки и страданий, беспорядок без мучений и травм: такова была невозможная вселенная, которую они выстроили. Антимир, который осенью погибнет. Но это не имело значения.
Они ели, обнимались, дышали, им становилось скучно, как это бывает с людьми, когда они постоянно вместе, они играли в секс, потом бросали его, они делали свой дом чистым и ярким, как миниатюрный пейзаж, потом они его пачкали, загрязняли, приводили в беспорядок. Но поскольку дома, в отличие от живых существ, сами не восстанавливаются, они энергично его возрождали, чистя щёткой, протирая губкой, полируя, подготавливая сцену к следующему приступу грязи.
Серж и Джонатан не были влюблены, будучи недостаточно самовлюблёнными. Им было чем заняться вместе. Их ассоциация была скорее биологической. Некоторые растения поглощают необходимые им вещества и очищают почву, делая её пригодной для использования другими растениями, которые в противном случае погибли бы. Каждый из них поглощает и выделяет разные питательные вещества; каждый из них устраняет яды, которые мешают жить другому. Такова была дружба между Джонатаном и Сержем, и невозможно было сказать, кто на самом деле очищал мир для другого.
Если у старухи на завтрак были блинчики, то Серж потом пускал шептуна. Это был неповторимый запах, запах яичного пердежа. Звук был быстрый, лёгкий, продолжительный и певучий, имевший собственную мелодию. Если Джонатан был поблизости, ему приходили на ум сваренные вкрутую яйца под майонезом; и вечером он их готовил. Майонез Серж тоже очень любил. Он пукал с удивлением, как маленький пёсик.
Однажды, когда они заносили домой высушенное бельё, Серж захотел надеть одежду Джонатана и предложил ему свою. Раздевшись догола, они принялись за дело. С нижним бельём возникла проблема: Джонатан хоть и был стройный, но мальчик был слишком мал; диспропорция была разительная.
Маскироваться друг под друга было легче в рубашке и шортах. Серж стал похож на клоуна. Джонатан сунул руку в одну из пар детских джинсов, так что у него было два рукава. Чуть не порвав очень большой пуловер, который ребёнок любил носить, он сумел просунуть в него ноги и превратить в трусы. То, что выскочило из воротника, было отнюдь не головой маленького мальчика.
Несмотря на дискомфорт, связанный с этим снаряжением, они решили, что им хорошо в нём, и расставались с ним не без сожаления. Серж уже полностью привык к послушанию Джонатана и ко всему, что отличало его от взрослого. Теперь он думал о молодом мужчине как о каком-то малыше, младше, чем сам Серж – а он был очень добр и нежен с маленькими детьми. Привычное насилие и мальчишеские провокации часто отступали; он даже иногда смущался, когда загонял Джонатана в угон, чтобы заняться любовью. Возможно, он чувствовал себя кем-то вроде насильника.
Можно быть маленькой обезьянкой с большой обезьяной, согреваться вместе, немножко пощекотать друг друга, защитить друг друга. Это было не так, но Джонатан так это себе представлял, и рисовал счастливых обезьян. Они выглядели лучше, чем настоящие и лучше чем люди.
