Джонатан много работал, не задумываясь об этом. Таким образом он использовал время, которое Серж проводил без него. Как только ребёнок уходил, Джонатан брал кисть, как только он возвращался, Джонатан откладывал её и забывал о полотне, над которым работал. Эти моменты одиночества больше не были частью его жизни; то, что он делал тогда, для него не имело значения.
Не задумываясь – как домохозяйка, которая вяжет шерстяные носки, пока дети в школе – Джонатан покрывал краской холсты, которые он должен был поставлять согласно контракту. Он немного отстал от плана, но летних месяцев хватало, чтобы наверстать. Никогда ещё он не рисовал так: почти не раздумывая и не глядя на собственную работу, без амбиций, без планов, без опасений критики. Да, материал ему нравился, творить было несложно; это было нескучно, но и не было чем-то замечательным – его агент будет счастлив.
Таким образом, присутствие Сержа не вызывало у Джонатана никакого желания творить, самовыражаться. Была только лёгкость и продуктивность надёжного работника. Иногда ему казалось, что его новые полотна красивы и лучше других. Ему было плевать. Он не имел надобности оценивать себя. Распространённое мнение о том, что труд позволяет человеку состояться, заставляло его пожимать плечами. Всё коллективное ограничено, всё одиночное - ничто: в промежутке между этими двумя крайностями Джонатан вряд ли мог особо надеться на то, чтобы считаться художником.
Он торопился закончить и отложить подальше всю эту халтуру. Возможно, им понравится то, что он им предложит, но он совершенно не думал об арт-публике. Ему было достаточно пяти минут проведённых наедине с ценителем искусства, чтобы его затрясло от гнева. Он любил хороших людей, то есть – никого; он страдал от того, что его ценили в узком кругу людей, которые не стоили его плевка.
Сентябрьские дни были испорчены визитами. Сначала курьеры приезжали забрать картины, навещал сам владелец галереи, и объявились несколько друзей: парижане, преуспевающие в столице, интеллектуалы, женщины среднего возраста, учителя, папины сынки, разговорчивые неудачники. Атмосфера была напряжённой. Стоило только этим людям, которые считали себя более оригинальными и более ценными, чем остальные, снизойти сюда, как нормальность и вся её грязь снова ожила. Талант, как дерьмо, привлекает самых ужасных мух.
А что Серж? Крохотный ребёнок, едва заметный, серый, как стена. Настроение было неясным, лица безлики, поступки невыносимы. Царство паразитов, мерзавцев, лжецов и идиотов. У ног хозяина галереи остров со спичками превратился в гротескный мусор, какой-то хлам, о который спотыкаешься в саду, когда не смотришь, куда идёшь. Задушенный, раздавленный ложной личностью, навязанной ему этими фальшивыми отношениями, Джонатан был потрясён. Конечно, они ушли; но им хватило нескольких часов, чтобы завершить свою работу обмана, насилия и смерти. После этого между Джонатаном и Сержем всё было уже не таким как раньше.
Это вторжение послужило предвестником другого и, возможно, помогло им легче его пережить.
Однажды днём они возились в саду, когда услыхали голоса на тропинке, поднимающейся от дороги. Затем несколько мужчин и женщин вошли в калитку, желая видеть Джонатана. Это была новая тусовка Барбары - американка, её поклонники и прихлебатели, и Барбара среди них. Сердца двух ребят остановились. Им пришлось подняться с травы, на которой они сидели. Отвечать на сказанное. Пожимать руки. Сами посетители были расслабленными, элегантными, свободными и так гордились собой, что, увидев смущение Джонатана, сочли себя устрашающими, что им понравилось. Они говорили громкими голосами, педантичными, снисходительными, при этом улыбаясь, как эгалитарные снобы, разговаривающие с садовником своего приятеля. Это были горожане взрослые и актёры.
Через час они ушли, и с ними совершенно одинокий Серж. Они несли его чемоданы, один слева, другой справа.
Когда пошёл дождь, Джонатан услышал его на потолке. Ведь спальня, в которой он скрывался, была подоткнута под крышу; часть крыши покато спускалась над его кроватью, не давая ему полностью поднять голову.
Этот обычный звук, почти весёлый, несмотря на серость дня, несмотря на липкий холод и голые деревья, наполнил его печальным покоем. Пока шёл дождь, он ничего не делал. Люди убивают себя лишь в более жестокие дни, которые напоминают им о мире, временах года или о ком-то.
Джонатан снова подумал о том, чтобы всё бросить, вернуться в Париж, поскорей увидеть Сержа, вытерпеть что угодно – даже своих современников – пока не сможет спасти мальчика.
