Однако по окончании Второй мировой войны градус антисемитизма резко подскочил в России вообще и в Москве в частности, особенно после знаменитого «Дела врачей», и все московское общество было густо им пропитано. Не только так называемые пролетарские низы или московское мещанство, но и техническая, и даже научная интеллигенция, не говоря уже о партийном руководстве, изрядно пованивали юдофобщиной. Особенно после развязанной арабами на Ближнем Востоке при поддержке СССР агрессии против Израиля и позорного разгрома армий трех арабских государств в Шестидневной войне (1967 г.), когда традиционный бытовой антисемитизм подпитывался сверху государственной политикой руководства КПСС. Тогда во всех газетах СССР ежедневно публиковались антисемитские статьи, завуалированные под так называемую антисионистскую пропаганду.
Государственный антисемитизм в СССР закончился при «горбачевской перестройке», уступив место традиционному бытовому, вырвавшемуся на простор российских улиц и площадей вместе с объявленной с высоких трибун «народной демократией».
Открытая пропаганда юдофобии активистами общества «Память», гнусные антисемитские карикатуры и листовки, расклеенные практически во всех парадных московских домов, «патриотические» газеты национал-фашистских партий и даже официальные издания, такие как «Наш современник» и «Молодая гвардия», обрушили на российских евреев вал обвинений в «развязывании гражданской войны и красного террора», «геноциде русского народа», «уничтожении православной русской культуры» и прочей нацистской бредятины. Пик юдофобской вакханалии пришелся как раз на 1988–1990 гг. то есть на самый конец «горбачевской перестройки», и подтолкнул тогда многих московских евреев к бегству из России.
А теперь вернемся к статье журналистки А. Фаркаш и ее уверениям, что за свою жизнь она ни разу не столкнулась с антисемитизмом. Девушка родилась, как она сама пишет, в 1980 году. Значит, к концу 1980-х она была уже вполне в сознательном возрасте (8–10 лет) для восприятия окружающей действительности. А действительность в Москве в ту пору, как я уже писал выше, была гораздо более юдофобской, чем в пору моего детства (1953–1956 гг.), когда после смерти Сталина и «Дела врачей» антисемитская отрыжка еще сотрясала организм советского общества. И я отлично запомнил речевки того времени типа: «Убирайтесь в свой Биробиджан» и «жид Абрашка – спекулянт» или то, как в моей московской школе после уроков одноклассники бежали по лестницам с криком: «Бей жидов, спасай Россию!» и никто из учителей их не останавливал.
На каком же «Парнасе», в какой оранжерее произрастала г-жа Фаркаш в конце 1980-х, если уверяет читателей, что ни разу не слышала антисемитских высказываний? Возможно, в узком кругу друзей ее родителей и школьных подруг эта тема не затрагивалась просто потому, что, как она пишет, «это считалось неприличным». Действительно, антисемитизм считался чем-то неприличным в среде российской элитарной интеллигенции во все времена, но это был всего лишь узкий круг научных работников московских НИИ и части творческой интеллигенции. Вся остальная Москва, не говоря уже обо всей России, жила вековыми традициями русского православия, и традиции эти были весьма далеки от толерантности по отношению к евреям.
Поэтому я не верю, что Алина Фаркаш не сталкивалась в своей московской жизни с антисемитизмом. Сталкивалась, и не раз. Просто ей повезло – ее активная взрослая жизнь проходила в «лихие 90-е», когда на фоне общей демократизации российской жизни с уходом с политической арены КПСС ушел и государственный антисемитизм, и евреи, те, что остались, вздохнули свободнее. Россия повернулась лицом к Западу, наладились дипломатические отношения с Израилем, уезжающих на ПМЖ в другие страны перестали клеймить как изменников родины, в московские вузы стали принимать молодежь, уже не интересуясь анкетными данными, и даже в правительстве Б. Ельцина появились евреи. На праздничных концертах в Дворце Съездов И. Кобзон исполнял уже не «Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь», а песни на идиш, А. Розенбаум во главе хора МВД России пел «Здравствуй, моя Мурка» а хасиды плясали, празднуя Хануку.
Вот эта внешняя атмосфера доброжелательности и вскружила голову таким, как А. Фаркаш, да и внимание российского обывателя переключилось временно на бытовые трудности, связанные с экономическими реформами, и на возросшую опасность надвигавшегося на Россию агрессивного ислама, в частности в период Чеченских войн (1996–2001 гг.). В Москве появилось небывалое прежде количество мусульман из бывших советских республик, и демографическое давление людей с чуждой ментальностью переключило ненависть российского обывателя с привычного бытового антисемитизма на вражду к «чуркам» и «хачикам».
